Парижанки
Шрифт:
Если раньше Геринг просыпался довольно рано, то теперь, когда Оливия по его специальному распоряжению приходила к нему в десять утра, гость еще крепко спал. Он по-прежнему предпочитал спальню Марии-Антуанетты, хотя благодаря увлечению французской кухней так растолстел, что превратился в настоящую угрозу для изящной кровати.
Этим утром он лежал, раскинувшись прямо поверх покрывала, все еще в форме и в одном сапоге, и громко храпел. Вечером никто не помог ему раздеться и лечь. Он просто напился и упал на кровать в чем был. Иногда в императорском номере собиралось несколько секретарей и адъютантов, которые занимали
Оливия подошла к кровати и вгляделась в опухшее пьяное лицо. Ей вспомнилось тело Фабриса в фанерном ящике, исковерканное и выброшенное вон, как мусор. И сердце снова наполнилось яростью и болью, так и не утихшей за минувшие месяцы.
У девушки снова появилось странное ощущение, которое все чаще посещало ее в присутствии немецких военных. Лежащий перед ней рейхсмаршал представлялся ей горящим фитилем, а сама она была канистрой с горючим. Достаточно малейшего движения, и ее легковоспламенимая сущность выплеснется наружу, полыхнув разрушительным огнем.
Ее взгляд опустился на огромный живот Геринга, перепоясанный ремнем, на котором висел кинжал с узорчатой рукояткой из серебра и золота. Это была одна из безделушек, которые так любил рейхсмаршал, но Оливия знала, что лезвие не декоративное, а острое, из закаленной стали. Она видела, как Геринг открывал им письма.
Можно выхватить кинжал из ножен и вонзить в грудь спящего Геринга, нанеся удар по всему нацистскому режиму.
На мгновение девушка даже задержала дыхание, представляя, как клинок входит в плоть, как льется по пальцам теплая кровь.
На полу валялся револьвер «Смит и Вессон», о котором хозяин номера с гордостью рассказывал, что купил его в Гамбурге до войны. Достаточно вынуть его из поблескивающей кобуры и…
Оливия вспомнила Фабриса в тот день, когда Гитлер вступил в Париж: ее возлюбленный говорил, что ему нужен лишь пистолет или нож. Но, возможно, ей удастся нанести более существенный удар по врагу.
Запрятав свои чувства поглубже, она коснулась плеча Геринга и тихо позвала:
— Герр рейхсмаршал. Уже десять часов.
Геринг зарычал и шевельнулся. Тогда Оливия отвернулась и принялась за уборку. Как обычно, повсюду царил хаос: кресло лежало на боку, пустые бутылки и огрызки фруктов валялись в наполеоновском камине, украшенном золочеными сфинксами. Стол в стиле ампир ломился от бумаг, на большей части которых красовалась свастика — знак официальной переписки. На одном или двух даже виднелась причудливая дерганая подпись Гитлера, которую девушка уже научилась распознавать. Она вчитывалась в бумаги, стараясь разобраться в немецких словах.
— Оливия.
Она быстро отвернулась от стола и увидела Геринга, пытавшегося сесть в кровати. Виду него был одурманенный.
— Герр рейхсмаршал?
— Принеси мне воды Виши.
Она открыла бутылку газированной воды и налила в стакан. Геринг нашарил флакон с таблетками морфина, лежавший на прикроватной тумбочке, и одним махом проглотил две или три.
— Я видел сон, — признался он девушке. — Прекрасный сон. О прежних днях, о фюрере. Когда мы еще были близки. — По утрам Геринг отличался
сентиментальностью и даже почти плаксивостью, пока таблетки не начинали действовать. — Он больше со мной не говорит. Гиммлер, Борман, Риббентроп, Геббельс, все эти сволочи, они не подпускают меня к Гитлеру. А раньше я всегда был рядом, в радости и в невзгодах!Оливия наблюдала, как толстяк пытается расстегнуть пояс и воюет с пуговицами рубахи. Геринг был большим человеком во многих смыслах слова, вместе с остальными он завоевал и опустошил Европу. Но теперь оказался в своего рода ссылке, спал в постели обезглавленной королевы и первым делом по утрам хватался за таблетки, которые примиряли его с действительностью.
Девушка помогла постояльцу встать, и он, постанывая, отправился в ванную. Оливия распахнула шторы. День выдался дождливым, Вандомская площадь блестела серой мостовой, фашистские знамена понуро свисали с величественных фасадов зданий.
Из ванной Геринг вышел в трусах и майке.
— Гитлер винит меня в том, что я не уничтожил британскую армию под Дюнкерком, что вторжение не удалось и мы проиграли в «битве за Британию». Но мои люфтваффе буквально истекли кровью почти до последней капли! Сколько пилотов погибло! А сколько самолетов уничтожено! Сможем ли мы когда-нибудь возместить эти потери? И ведь это фюрер послал их на верную смерть. — Рейхсмаршал снова потянулся за таблетками. Казалось, он мог поглощать их в любом количестве. — Я не хотел этой войны, Оливия. Поверь мне.
Девушка пошла к тележке с завтраком, которую официант оставил в соседней комнате. Геринг настаивал, чтобы по утрам в его спальне появлялась только Оливия, и она из горничной превратилась для него почти в сиделку.
Она подкатила к кровати тележку, уставленную яствами, которых обычно требовал постоялец: холодный жареный гусь, копченая утка, ветчина, пироги со сливками и фруктами, круассаны и бриоши.
— Ты мне не веришь? — вдруг взревел Геринг. — Считаешь милитаристом и подстрекателем? Так меня называют газеты Англии и Америки!
— Я об этом вообще не думаю, герр рейхсмаршал.
— Я не хотел этой войны, никогда к ней не стремился. Говорил фюреру, что мы можем всего добиться и без кровопролития. Как он на меня разозлился! Фюреру необходима война, потому что такой ужу него характер. Ему необходимо разрушать, чтобы потом переделывать по-своему. Такова его суть творца. Вот только не все, что разрушено, можно построить заново.
Он начал заталкивать еду в рот. Крупная мощная челюсть напоминала лопату, подбрасывающая топливо в пылающую печь.
Девушка молча занялась уборкой, одновременно размышляя над идеей, пришедшей ей в голову. В номере очень много документов, и некоторые из них вполне могут оказаться важными. А кое-какие даже спасут чьи-то жизни, если окажутся в правильных руках.
Раздался стук в дверь, и Оливия впустила французского портного, мертвенно-бледного мужчину, который казался девушке Дон Кихотом, регулярно сражающимся с монументальным животом Геринга. С ним вместе всегда приходил подмастерье, много ниже ростом и увешанный пакетами с различными тканями. Переделка мундира рейхсмаршала превратилась в еженедельный ритуал, потому что хлопотный клиент постоянно менялся в размерах, то раздуваясь от обжорства, то скидывая пару фунтов, когда заставлял себя голодать.