Парижанки
Шрифт:
— Да, она явно не лишена способностей. Как тебя зовут?
— Оливия Олсен.
— Шведка?
— Да, месье.
Лицо мужчины над тугим воротником с красно-золотыми петлицами расплылось в довольной ухмылке.
— Значит, в тебе течет хорошая арийская кровь. — Он был пьян: глаза налились кровью, щеки алели румянцем. — Ты замужем?
— Нет, месье.
Второй рукой он уже мял ее ягодицу.
— Тогда ты должна родить от меня детей. После ужина придешь ко мне в номер.
Офицеры поддержали его слова криками и смехом.
— Твое время уже ушло, Вальтер! — крикнул один из них.
— Вот и увидите,
Шанель нахмурилась.
— Ты выпил лишнего, Вальтер. Оставь ее в покое.
Немец оскорбился, но девушку отпустил, хоть и со злобным смешком. Та взяла у него тарелку и двинулась дальше вдоль стола, чтобы собрать посуду у других гостей. Шанель в умопомрачительном черно-красном платье с бриллиантовой брошью на плече сочувственно коснулась ее руки. Девушка понесла тарелки на кухню.
Тут из ресторана доставили запеченную телятину в порционных фарфоровых кокотницах, и Оливии удалось аккуратно внести их в столовую и поставить перед каждым гостем. Сверху горшочки были запечатаны слоем теста, и когда гости принялись их открывать, столовую наполнили густые ароматы мяса, специй и грибов. Оливия, за весь день так и не успевшая поесть, почувствовала приступ тошноты.
— Как считаете, так называемое Сопротивление может создать проблемы для нового режима? — спросила Шанель. — Пока обстановка выглядит вполне мирной и благополучной.
— Французы безнадежные трусы, — бросил кто-то пренебрежительно. — Поверьте, они никаких хлопот не доставят. Вот поляки, те дрались как тигры. И датчане тоже. А тут сплошные овцы.
— Просто они знают, как мы действовали в Варшаве, — возразил Вальтер, подливая себе еще вина. — Я там был. После бомбежек Геринга, работы нашей артиллерии и еще кое-каких сюрпризов, которые мы им оставили, города больше не существует. Там одни развалины. — Он коротко хохотнул. — Если парижане проявят характер, их ждет то же самое. Порежем вашу Эйфелеву башню на металлолом.
Раздался смех и стук столовых приборов: гости принялись за новое блюдо и трюфели. Мадам Шанель подозвала Оливию и шепнула ей на ухо:
— Я не позволю им и пальцем тебя тронуть, деточка. Только, ради всего святого, выпрямись и улыбайся!
После того как покончили с трюфелями и убрали тарелки, с кухни принесли десерт из клементинов. Сладкие цитрусовые заморозили, а внутрь поместили ледяные меренги. Гости стали обсуждать первый год войны. Все офицеры оказались свидетелями или участниками боевых действий в самых разных частях Европы и пребывали в сытом и благодушном настроении победителей.
— Вам, господа, повезло, — заявил Шпац фон Динклаге, сидевший во главе стола, напротив Шанель. — Офицеру, распределенному в Париж, приходится сражаться только в двух битвах: за лучший столик в ресторане и за самую красивую женщину в постели.
Снова послышался смех, и гости подняли бокалы за хозяйку, которая с благосклонностью приняла этот знак внимания.
Шанель в совершенстве владела мастерством очарования. Ее возраст приближался к шестидесяти, но в тот вечер она выглядела втрое моложе, и дело было вовсе не в правильном освещении или умело нанесенной косметике.
Оливия, помогавшая Коко подготовиться к приему, прекрасно
знала, что секрет заключался в самой женщине, в энергии, которая наполняла ее изнутри. Не верилось, что ослепительная хозяйка сегодняшнего вечера — та беззубая, трясущаяся и совершенно беспомощная развалина, которую девушка нашла в заросшем: грязью номере «Ритца» прошлым летом. Шанель превратилась в обворожительную сирену с манящим блеском в глазах, на которую не могли насмотреться все мужчины, присутствовавшие в комнате.Она умела и развлечь, и польстить; ее реплики были точными, остроумными и содержательными. Она представляла собой сочетание прагматизма и чувственности, что, по мнению Оливии, оказалось для немцев неожиданным. Мадам Шанель явила себя истинным воплощением сексуальности, настоящей француженкой.
Офицеры склонялись над столом, чтобы налить себе коньяка и кофе и положить сладости, и столовая наполнилась скрипом кожи их сапоги ремней. К завершению ужина воцарилась спокойная атмосфера, на столе появились новые бутылки, запахло дымом сигар, и Шанель наконец отпустила Оливию.
На следующее утро отель просыпался под знакомое дребезжание колес тележек с завтраком. Оливия пробралась в комнату горничных и переоделась в униформу. Мари-Франс нигде не было видно, и никто о ней не слышал. У Оливии сосало под ложечкой. Она вдруг осознала, что не ела со дня ареста Фабриса. Но, несмотря на слабость, при мысли о еде ее начинало тошнить.
Оливия подготовила тележку с принадлежностями для уборки и двинулась по коридору. Стоило ей завернуть за угол, как она наткнулась на крупную, коренастую и очень знакомую фигуру.
Это была Хайке Шваб, которая натянуто улыбнулась.
— Ну что, не ожидала меня снова увидеть?
— Нет, — честно ответила Оливия.
— Знаешь, что со мной сделали? — продолжала вопрошать Хайке. — Сунули в лагерь в горах с каким-то немецким отребьем. Если бы там не было евреев и коммунистов, которых я могла бить, я бы насмерть замерзла. Но теперь я вернулась. Месье Озелло очень удивился, точно тебе говорю. Аж глаза выпучил. — Она скорчила рожу. — Только выбора у него не было, пришлось вернуть мне работу.
— Рада за тебя, — устало отозвалась Оливия.
— Теперь все по-другому, верно? — Хайке уперла мощные руки в бока. — Париж сменил флаги, да и гости в «Ритце» теперь другие. И Хайке вернулась.
— Мне очень жаль, что тебя уволили. Это было несправедливо.
Хайке внимательно посмотрела на Оливию.
— Теперь-то ты сожалеешь, а тогда даже пальцем не пошевелила.
— А что я могла сделать?
— Ничего, я придумаю, как тебе загладить вину передо мной. — Немка мрачно кивнула. — Можешь быть уверена. — Она наконец сделала шаг в сторону и пропустила девушку.
В коридоре один из официантов, идущих навстречу, тихо прошептал, поравнявшись с Оливией:
— Знаешь, кто снова здесь?
— Только что ее видела.
— Берегись, — еле шевеля губами, предупредил официант. — Это настоящая ядовитая гадина.
Однако за сиюминутными тревогами Оливия напрочь забыла про встречу с Хайке. Нет, конечно, она понимала, что следует остерегаться этой женщины, которая способна серьезно подпортить ей жизнь, особенно в нынешней непростой ситуации, но сейчас у Оливии были заботы и посерьезнее озлобленной немки.