Парижанки
Шрифт:
Оливия знала, что Фабрис уже несколько недель тайно пишет статьи с призывами к борьбе с фашистами. Кое-как отпечатанные на станке листовки ходили теперь по всему Парижу, но выглядели удручающе любительскими. Типографская краска пачкала пальцы, поэтому Оливия и догадалась о занятии Фабриса: руки у него были постоянно измазаны чернилами.
Девушка не видела смысла в подобном безрассудстве. Пламенная риторика воззваний выглядела совершенно абсурдной по сравнению с железным немецким кулаком. Однако нацисты воспринимали листовки вполне серьезно. Они вели неутомимую охоту за авторами статей и жестоко с ними расправлялись.
Теперь Фабрису нельзя рисковать,
В среду вечером они, как обычно, ужинали у Мари-Франс. Оливия не хотела делиться с любимым новостью при матери и решила отложить разговор на ту минуту, когда они останутся одни.
Ужин получился куда более роскошным, чем обычно. Последнее время мясо стало большой редкостью. Однако Мари-Франс, как давней работнице отеля, иногда доставались продукты из ресторана «Ритца», и в этот вечер она принесла домой половинку курицы и целый пакет мандаринов и персиков. Женщины быстро и с удовольствием съели свои порции, но у Фабриса явно не было аппетита.
— Поешь, sheri, — попросила мать.
— Я не прикоснусь к объедкам нацистов, — огрызнулся он.
— Сынок, по сравнению с тем, что сейчас едят обычные парижане, это настоящее пиршество, — усмехнулась Мари-Франс.
— Эта пища осквернена.
— Она рождена на французской земле и приготовлена руками французов. Негоже дать ей пропасть.
Но Фабрис не поддался на уговоры, продолжая курить вполоборота к столу.
В конце ужина всех ждало особое угощение: последняя порция коньяка из бутылки, некогда подаренной Мари-Франс приятелем-сомелье. Они разлили напиток в крохотные рюмки, и Оливия с Фабрисом сели играть в нарды. Глоток коньяка немного успокоил девушку, пусть лишь на время, и в столовой воцарилось своеобразное перемирие.
— Оливия — любимица наших высокопоставленных гостей, — с гордостью сообщила Мари-Франс. — Все требуют, чтобы у них прибирала именно она. Хвала Господу, что он наградил ее трудолюбием и ясным разумом. Не знаю, что бы мы без нее делали! Остальные горничные либо слишком глупые, либо слишком старые для такой работы. Гостям приятно видеть красивое личико и милую улыбку, однако в наше время и то, и другое — большая редкость. А сегодня на нее обратил внимание сам Геринг.
Фабрис метнул на девушку острый взгляд.
— Геринг живет в «Ритце»?
— Недавно поселился, — кивнула Оливия» — И нет, я не стану подкладывать бомбу ему под подушку.
— Что он тебе сказал? — требовательно спросил Фабрис.
— Что я напоминаю ему первую жену.
— Господи! — Он всплеснул руками.
— Она правда была на меня похожа?
— Возможно, есть что-то общее в чертах лица. Геринги входили в ближний круг Гитлера. Когда Карин умерла, еще совсем молодой, вся Германия ходила в трауре. Ее биография разошлась миллионным тиражом. Геринг построил в лесу имение с настоящим мавзолеем, названное в честь жены Каринхаллем. Там ее и похоронили.
— Он прямо расчувствовался, когда вспоминал о ней.
— Ты не забыла, что бомбы этого чувствительного человека разрушили Варшаву? — взорвался Фабрис. — Его «юнкерсы» расстреливали наши войска, а всех, кто с ним не согласен, он сгоняет в концентрационные лагеря!
Время шло, пора было расходиться. По негласной договоренности в доме Мари-Франс Оливия не ночевала в одной постели с Фабрисом, поэтому засобиралась домой. Немцы установили комендантский час, и выходить на улицу с девяти вечера до пяти утра было запрещено. Пока
они с Фабрисом шли к дому девушки, на пустынных улочках им встретилась пара жандармов, которые остановили влюбленных, чтобы проверить документы. Пока изучали его документы и обыскивали карманы, юноша хранил мрачное молчание.— Мерзавцы, — тихо произнес он, когда им разрешили идти дальше. — Ничуть не лучше самих нацистов.
Дойдя до дома, они вместе поднялись в квартиру Оливии. Девушка усадила его на кровать рядом с собой и взяла за руки.
— Дорогой, мне надо кое-что тебе сказать. — Она посмотрела ему в глаза.
Весь вечер Фабрис злился, но теперь улыбнулся:
— У нас будет ребенок?
— Как ты узнал? — удивилась она.
— Я пошутил.
— А я нет.
Улыбка молодого человека растаяла.
— В романах, когда женщина говорит: «Дорогой, мне надо кое-что тебе сказать», речь обязательно идет о беременности. Вот я и подумал…
— Здесь тебе не роман. И я действительно беременна.
Долгое мгновение он просто смотрел на любимую, а затем просиял:
— Правда? Ты не шутишь?
— Фабрис! Конечно, нет.
Он прижал ее к себе.
— Это самая лучшая в мире новость! Теперь все будет по-другому! — Он отстранился, глядя на нее сияющими глазами. — Я уже чувствую себя другим человеком!
Оливия решила не упускать шанса для серьезного разговора.
— Теперь и правда все будет по-другому, дорогой, и тебе придется измениться. Оставь свои подпольные листовки. Если нацисты тебя поймают, ты попадешь в концентрационный лагерь. Или еще хуже. Сейчас надо думать не только о себе.
Фабрис нахмурился, и девушка испугалась, что он начнет спорить, но юноша только кивнул с серьезным видом.
— Конечно, ты права.
Оливию накрыла волна облегчения.
— Так ты больше не будешь писать статьи? И печатать листовки тоже не будешь?
Он поежился, а потом рассмеялся.
— Даю слово. Я даже устроюсь на нормальную работу и начну приносить домой мясо.
К горлу Оливии подкатил комок, она опустила взгляд на его руки, покрытые чернильными пятнами, и подумала, что бесконечно любит этого мужчину, подарившего ей ребенка.
— Я знаю, как тебе трудно, — тихо произнесла она. — Знаю, что происходящее для тебя невыносимо, и прости за все, что я наговорила. Пожалуй, появление малыша станет для нас спасением. Новым началом. Новой надеждой.
— Да! — Он тоже чуть не плакал. — Но теперь нам больше нельзя заниматься любовью?
— Почему же, — улыбнулась Оливия, обвивая его шею руками и увлекая за собой на кровать. — Еще как можно.
Все номера «Ритца» были заполнены. Гости, которых самым бесцеремонным образом выселили со стороны, выходящей на Вандомскую площадь, перебрались в свободные комнаты с окнами на рю Камбон. Немцы же превратили «свою» сторону отеля в своеобразный клуб для первых лиц люфтваффе. Поскольку, кроме управления городом, офицеры не знали иных забот, они занимали свободное время застольями, выпивкой, покупками (франк так обесценился по сравнению с немецкой маркой, что они могли позволить себе любую роскошь) и общением с дамами. Ночные гостьи, торопливые и смущенные, дерзкие и вызывающие, которых Оливия теперь часто встречала в гостиничных коридорах, стали для нее новым утренним атрибутом. Сегодня она тоже заметила нескольких таких посетительниц, торопящихся к выходу из «Ритца», и вежливо поздоровалась с ними, потому что не считала себя вправе кого-либо осуждать.