Чтение онлайн

Пытаясь отстранится, Габриэль подается назад. Царапая ее кожу сквозь тонкую рубашку, я вцепляюсь в ее плечи, резко притягивая к себе. Синева гневно сверкает, встретившись с отрезвляющим холодом моей души. Еще немного, и она сдастся, позволит себе усомниться.

— Если выиграете вы, воцарится мрак, — сипит она.

— Нет, Габриэль. Мы станем жить вместе, бок о бок, ни от кого не скрываясь. Не будет соборов, не будет молитв, все наконец-то начнут верить только в себя. Мы расскажем им, что Бога нет. Расскажем, что каждый ответственен за свои поступки. Это будет свобода, в которой никому не придется прятаться в песках Ада от этого бескрайнего мира. Ради такой жизни я готова сжечь Небеса, а ты… ты можешь

еще сделать выбор и подумать, на чьей стороне ты хочешь стоять в Последней Битве.

Она упрямо мотает головой, прикладывает руки к вискам, пытается закрыть ладонями уши. Мой голос действует на нее уже слишком — я выбираю почти ласковый тембр, чуть мелодичный, запоминающийся, отпечатывающийся в памяти.

— Любопытство — не грех! — злится Габриэль. — Мы бы не наказали их из-за вопросов. Господь…

— Оставил нас. Помнишь, как на Небесах восстали, требуя у вас ответить, верно ли мы поступаем? Всех бунтовщиков казнили! — Она вздрагивает после моих выкриков: она помнит. — Там были мои родители, Габриэль, — признаюсь я. — Я помню, что Небеса не любят тех, кто задает вопросы. Вспомни свое руководство и подумай, могут ли твои братья так поступить, поработить оставшихся без нас, без тьмы, людей, оставшихся в одной их власти. Подумай!

Душа ее больше окрашивается в чернильный цвет, сияние тускнеет, как дешевая позолота. Я осторожно касаюсь ее чувств — это очень просто — и замечаю что-то новое. Страх. Она так боится, что меня даже пробирает.

— Ты зло, — шепчет одними губами она. — Ты искушаешь меня. Я не могу…

— Можешь. Люцифер никого не заставляет переходить на свою сторону. Решать тебе.

— Лучше я умру, чем стану предательницей!

Отпуская ее, я, посмеиваясь, отхожу в сторону, оставляя ее растерянно потирать шею, на которой синяками уже отпечатываются мои пальцы. Габриэль не может понять моего веселья, наслаждения этой грязной игрой, прикосновениями темноты к чистейшей душе. Странно видеть, как быстро она меняется — достаточно поставить одну маленькую точку, и та расползется, как раковая опухоль. Габриэль, если проводить аналогии, уже при смерти, задыхается, умирает, хватаясь за голову, наблюдая за рушащимся миром.

— Ты сумасшедшая! — кричит она, соревнуясь в громкости с ветром. — Зачем тебе я?

Сумасшедшая? Я вижу яснее, чем все архангелы вместе взятые, вижу мир без лживых прикрас Света, без этой глупой идеологии. Это они тронулись умом, если все еще верят в людей. А они верят, вечно. Люди раз за разом предают.

— Оглянись, Габриэль! Твоя вера мертвее всех покойников! Михаил сошел с ума, он хочет завоевать этот мир, уничтожить демонов. Ради войн и боли ты была создана?

— Вера не может умереть, она в нас, в наших сердцах, — бормочет она. — Такое время наоборот укрепит ее, поддержит в трудном выборе, укрепит дух. Верить истинно можно только перед Апокалипсисом.

Переубедить ее оказывается сложней. Пусть душа чернеет, ее разум держится на слепой вере, устранить которую куда трудней.

— Да твою же мать! — срываюсь я. — Ладно, ладно…

Делая вид, что ненадолго сдаюсь, я отступаю. А потом наношу мощный ментальный удар, выламывая ее последнюю защиту с треском. Габриэль сдавленно хрипит, падая на колени. Ей сейчас кажется, что она умирает, и это недалеко от правды — архангелом ей точно не быть.

Нам нужен осведомитель в Раю. Цель оправдывает средства.

— Пробуждайся уже от своих грез! — Я хватаю ее за волосы, грубо швыряю о крышу. Боль отзывается по всему телу, и я рада, что напилась каких-то анестетиков перед этим. — Габриэль!

— Гори в Аду, — хрипло выдыхает она.

Новая усмешка, более довольная, чем раньше. Она ломается, медленно. Это что камень водой точить по капле. Трудно, больно, теряя слишком много времени и сил. Но в конце это

сработает.

Габриэль почти утратила веру и без моей помощи, но не задумывается об этом, привычно считая, что все по-прежнему. Вот что Он не включил в список грехов — подчинение привычкам.

— Вспомни, сколько раз тебе хотелось врезать как следует Михаилу. Он давно пошел не по тому пути, ни один демон не заслужил его крестовых походов, ни один человек не должен подчиняться ангелам. У них есть право выбора, а ангелы медленно отбирают его, завоевывают человеческий мир. Значит, это нам, их презренной Тьме, желающей мирной спокойной жизни, приходится выбирать. Так выбирай!

— Я служу Свету!

— Именно что служишь, рабски ему преклоняешься. Тьма дарит тебе свободу, не будь настолько глупой, чтобы отказаться! Новый мир, который мы завоюем — для нас, для смертных…

Внутри у нее что-то перемыкает, ломается с механическим треском. Так ли теряется вера? Пусть будет так, легче ведь ошибаться, чем искать правду. Габриэль встает, трясясь; я вынуждена выпустить ее. Синеве возвращается поразительная яркость. Последнее прикосновение, легкое касание, невесомое, как крыло летней бабочки, меняет все настолько, что я вижу уже совершенно другую личность. В чертах ее лица мелькает жесткость, уверенность, завоевывая тело архангела у страха.

— Наконец-то, — киваю я.

— Ты рада тому, что сотворила со мной? Искалечила…

— Я рада, что больше не придется смотреть на твое лицо целыми днями. Хочешь, провожу к Люциферу? Думаю, вам нужно многое обсудить. Он будет рад тебя видеть: наш Сатана ведь твой брат, все же…

Она отрицательно качает головой: и сама найдет дорогу, ей теперь они все только вниз ведут.

Габриэль ли это? Или кто-то другой, очень похожий? Тьма не меняет так сильно личность, она всего лишь стирает рамки дозволенного, делая мысли более свободными. Судя по медленно проявляющейся улыбке, ей начинает это нравиться, чувство будоражит, зовет.

Габриэль поправляет растрепанные золотистые волосы. Улыбка становится шире, пока она копается в себе, извлекая все больше тайных желаний. Моей душе уже не нужно находиться рядом, она сама все разберет, одна. Я касаюсь кинжала, висящего на поясе, не медля, выхватываю его и вонзаю в грудь архангела.

Связь рушится мгновенно. Умирает старая Габриэль. Почему-то остается чувство, что я убиваю и частичку себя.

Почему-то мне не спится несколько ночей подряд, и это начинает злить. Пытаясь найти причину бессонницы, я перерываю в памяти последние события, размышляя, в чем же дело, что именно подточило и без того шаткий самоконтроль. На первый взгляд, все неизменно, но я чувствую, как нечто неуловимо меняется. Как приближается главная битва, которую я так хотела, — это и будоражит, и немного пугает.

Ночи я провожу, лежа на кровати и бесцельно пялясь в потолок. Даже глаза не закрываются, хотя усталость разливается по телу, и мне просто необходимо отдохнуть после долгого дня. Однако мысли сбивают со сна. Который день я совершенно вымотана по утрам, веки горят, будто воспаленные, а голова непривычно тяжела, как при затяжной болезни, сопровождаемой лихорадкой. С этим определенно надо что-то делать; как я ни пытаюсь, прийти в нормальное состояние не могу.

Начинается еще один день, и до меня доходит, что я лежала, слепо уставившись наверх, всю ночь. Голова раскалывается, я глушу боль алкоголем, и от этого мне плохеет еще больше. Рыча сама на себя, я отправляюсь прогуляться, проветриться немного, и теряюсь на улице среди шумной демонской толпы, бесцельно брожу, пока не сталкиваюсь с Самаэлем. Он радостно скалится на меня, и что-то мне подсказывает, что встреча эта не случайна. Из груди рвется тихий стон.