Обрушившая мир
Шрифт:
Я могу кричать, беситься и крайне громко выражать свое недовольство, но ничего это не изменит. Поэтому, прикусив губу до крови, я покорно киваю и отправляюсь на охоту: архангелов ловить.
Первое время никто понятия не имел, где вообще искать правящую верхушку ангелов, не на Небеса же сразу ломиться — оттуда нас быстро вышибут. По счастливому (для меня — не очень) стечению обстоятельств, как раз недавно в мир людей направили одного архангела, то ли чтобы он вправил мозги рядовым, никак не реагирующим на демонов, то ли для какой секретной миссии, так для меня и остается загадкой. Но я не очень-то и стремлюсь ее решить; мне легче просто знать, что цель в досягаемости и ее можно захватить. Татрасиэль подсказывает все
Наверное, я все же не лучший солдат для переманивания врага: как по мне, так этого врага следует убить, а не страдать ерундой, но черт с ним всем, я лишь исполнитель, покорный приказам Люцифера. Раньше я и близко не представляла, как такое провернуть, пока кто-то умный не вспомнил о чарах привязки. Я нестерпимо хотела прибить умника к Вратам, но сам факт, что это был Король Велиар, меня останавливал. Пока что.
Эти чары придумали маги, хотя я не берусь рассуждать, чем они руководствовались. Заклятие фактически объединяло две души, что с фамилиарами-то удобно: магический резерв близко, дергать нервного черного кота лишний раз не надо, — а вот с архангелом… Я ежусь не столько от промозглого холода и снега, заползающего за шиворот при полете, сколько от неприязни. Возненавидев ангелов, я решила больше никогда не возвращаться к ним и их образу жизни.
Я сверяюсь с записями демонов, отправленных на разведку, и еще раз убеждаюсь, что нашла верное место. Информация не должна устареть, но я сомневаюсь. Пока не замечаю золотистое сияние неподалеку.
Не медля, я бросаюсь прямо туда, выхватывая кинжал из ножен. Времени раздумывать или составлять план нет, у меня есть шанс выиграть эту схватку только внезапностью. Поэтому я убираю крылья еще в полете, по инерции камнем сваливаясь прямо на стоящего на земле ангела. Грубо подминая под себя сопротивляющегося светлого, почти ломая крылья, резко переворачиваю противника и вонзаю клинок прямо в тяжело вздымающуюся грудь. Кинжал входит слишком уж легко; еще заряженная адреналином, я тут же вытаскиваю его из раны. Ихор пачкает пальцы.
На меня поразительно спокойно смотрят глаза глубокого синего цвета. Я роняю кинжал из внезапно ослабевших пальцев, пытаясь выдавить хоть слово. В сердце мне будто загнали раскаленный прут, я падаю рядом с архангелом, вцепляясь пальцами в асфальт, выгибаюсь в страшной агонии, не чувствуя уже рук.
Твою мать, это больно. Очень больно.
Из горла вырывается недокрик, хриплый, подвизгивающий, словно наждаком по железу. Дробя себе пальцы, я мечусь, совершенно не заботясь о своем теле, рискуя сама себе все кости переломать. Внутренности скручиваются в узел, по подбородку течет теплая струйка крови, пятная белую рубашку, которую я в кои-то веки решила надеть. Крылья, инстинктивно выпущенные, бьются, будто я пытаюсь взлететь. Путая языки, я матерюсь в голос.
Потом наконец-то наступает блаженная темнота, убирающая лишнюю боль, скопившуюся в груди. Я могу спокойно вздохнуть, чувствуя тепло регенерации. Только вот душевные раны не рубцуются так быстро, ядовито усмехаюсь я в темноту. Язвы будут еще долго меня мучить.
С того момента проходит две недели, но боль не утихает: заклинание, должное накрепко связать души и сделать силу общей, бьет меня больнее и больнее; Габриэль тоже приходится несладко. Спаянные вместе Свет и Тьма пытаются всеми силами поглотить друг друга, выжрать изнутри. Остается только не разлучаться, мотаясь по человеческому миру, и ждать, пока кто-нибудь победит.
Я начинаю ненавидеть Кёльн только потому, что нахожусь тут не одна, а с кем-то. Стоя на шпиле, остром, вонзающемся предательским ножом в небо, в брюхо ангелам, я расправляю крылья, чувствуя каждым их миллиметром порывистый холодный ветер; я все же балансирую на шпиле, задиристо ухмыляясь
архангелу.— Упадешь, разобьешься, и я тоже умру, — устало напоминает она.
Габриэль и не сомневается, что такое у меня в планах, поэтому голос ее настороженно дрожит, она щурит глаза, глядя на меня, расположившись на крыше чуть поодаль. Кёльнский собор становится нашим излюбленным местом, вот только мнение о нем у нас разное.
— Не бойся, помирать пока не собираюсь. — Я легко спрыгиваю со шпиля, каблуки ботинок стучат громко.
Отворачиваясь, архангел следит за людьми внизу. Что-то шепчет себе под нос, могу душу поставить — молится Ему о терпении. Была б еще душа, точно бы поставила.
Она не может обратиться за помощью к другим ангелам, ведь я в любой момент могу ее убить. Сама при этом убьюсь, но она знает подчинение демонов и Падших Люциферу, знает, что я, не колеблясь, это сделаю. Потому терпит, на что-то молча надеясь.
Мы были немного знакомы в прошлой жизни, перемолвились парой слов, я теперь понимаю, что нихуя ее, оказывается, не знала. Габриэль была единственной, кто неплохо ко мне относился, на суде она пыталась оправдать меня, да и не была она такой уж убежденной святошей, не верила так бескорыстно в людей. Но она тоже смотрела, как мне рвут крылья, немо и безмятежно.
Смело заявить, что мы с ней были похожи, я не могу. Взгляды на жизнь и всю эту Святую войну у нас разные: столкнувшись с Габриэль и связав наши судьбы, я это осознаю. Она уже не та: глаза потускнели, крылья больше не кажутся легкой фатой на ее спине, а висят золотой бесполезной хламидой. У нее взгляд сломанной куклы.
Нас всех сломали когда-то, я проходила через это. Габриэль ломается сейчас, каждую секунду, находясь рядом со мной. Я медленно отравляю ее, не прикладывая к этому усилий, словно выжигаю в ней весь неугасимый свет, пылавший когда-то. Прикосновение зла губит архангела, моя душа скована с ее душой. Финал этим и предрешен. Мне доставляет извращенное удовольствие наблюдать, как Габриэль сначала смиряется с моим постоянным присутствием, потом привыкает, притирается, а потом час за часом меняется. Она просит меня не падать, не потому что боится смерти — потому что волнуется и за меня.
— Люди идут в церковь, — замечает архангел. — Пока их вера жива, мы будем бороться. Силы Тьмы потерпят поражение в Последней Войне, вы даже близко не сможете приблизиться к Раю.
— Люди идут в собор, построенный по проекту Сатаны, — излишне серьезно киваю я. — Забавно, не находишь? Это вечная игра, тысячи совпадений и иллюзий, рождающие большой обман. Этот собор принадлежит нам, Габриэль. Только поэтому я могу сидеть на шпиле.
— Здесь исповедуют веру в Господа.
— Посчитай количество грешников на квадратный метр. В церковь они и ходят, прогнившие люди, ищущие не второй, а сотый шанс. А теперь подумай, светлый ангел, почему ваши не пытаются отбить собор? Я верю, у тебя получится.
Стараясь не показать своей слабости, Габриэль раздраженно шипит совершенно не ангельским способом. Я заливисто смеюсь в ответ. С ней я могу быть настоящей: кричать, скалиться, панибратски приобнимать за плечи, нагло щурясь, с наслаждением выдыхая сигаретный дым в лицо архангела. Знаю, что все это сойдет мне с рук, я медленно опутываю ее душу, растворяю ее, будто кислотой. Проклинаю себя и ее разом.
— Если бы не было нас, милая Джибрил, людям не во что было бы верить. Представь, если бы мы были вами разбиты? Они бы начали задавать вопросы, это же люди, а? Узнав от вас, что Дьявола нет, что демоны мертвы, что Ад пуст, они начнут гадать, почему же тогда совершают грехи, почему убийца напал именно на их близких, почему пьяный водитель размазал по земле соседскую семью. Если не Дьявол их попутал, кто тогда? Они бы требовали у вас ответов, а вы что? Расстреляли бы, как расстреляли бунтовщиков на Небесах? Вырвали бы им перья? Ах да, рвать нечего…