Невеста Перуна
Шрифт:
Месяц листопад[1], вступая в свои права, подкрался тихо, неслышно, незаметно украшая леса золотом и багрянцем. Стояли последние погожие деньки - началось бабье лето. По всем приметам выходило, что зима нынче будет необычайно суровой, но сейчас, под ещё тёплыми лучами осеннего солнца, верить в это не хотелось. Ефанда сидела в своей светлице у раскрытого окна за прялкой. Пять лет счастливого замужества мало изменили её, разве лишь сделали её более степенной, заменив девичью необузданность материнской заботливостью. Нет, она не убрала в дальний угол меч и лук со стрелами, но упражнялась нынче лишь для того, чтобы «рука не отвыкла». Отныне люди чаще видели молодую княгиню с травами, отварами и притираниями, коими та подчивала всех нуждающихся.
Неожиданно во дворе послышались весёлый детский визг
Следом за Доброгневой шагал Аскольд, приёмный сын Рюрика. Временами он высоко подпрыгивал либо крутился волчком, чем немало веселил маленькую девчушку, сидевшую у него на плече - юную княжну Любаву. Когда девочке исполнился год, Рюрик полушутя - полусерьёзно предложил приёмному сыну стать пестуном для маленькой княжны. Однако Аскольд гордо отказался, заявив, что не дело отроку радеть о девчонке сопливой, пусть даже и княжеской дочери. Когда же в дружине появилась Доброгнева, всё изменилось. Став гриднем, молодая боярышня с удовольствием взяла на себя заботы о Любавушке, проводя с ней всё своё свободное время. Вот тогда к ним и присоединился Аскольд, тайно влюблённый в деву-воительницу. С тех пор эту троицу часто видели вместе.
Был у беспокойной княжны и третий покровитель-защитник. Вот и он. Парень, лишь на пару лет моложе Аскольда, быстрым шагом пересекал двор, нагоняя своих спутников. Неизменная котомка с гуслями шлёпала по спине, будто подгоняла, несуразное тело смешно переваливалось на кривых, коротких ногах. Прямо сказать, на первый, неискушённый взгляд казалось, что Род изрядно обделил мальчонку при рождении. Невысокий, колченогий, одно плечо заметно выше другого, черноволосый, точно галчонок, с узким и длинным, как у ласки, личиком. И глаза - огромные, в половину лица, голубые, точно весеннее небо, окаймлённые длиннющими густыми ресницами - всем девкам на зависть. Из этих глаз на мир глядела душа - широкая, чистая, добрая. А когда паренёк принимался играть на гуслях, так и вовсе забывалась его неказистая внешность. Недаром прозвали юного гусляра Соловей.
Ефанда хорошо помнила, как он появился на княжьем дворе. Было это в то же лето, когда Вадим ездил с посольством в Киев. Соловей пришёл с целой ватагой скоморохов, которые почтительно попросились на княжий двор, суля всю зиму развлекать и самого князя, и всю его челядь на пирах, гуляньях и праздниках. Рюрик, после того покушения, что и свело их с Ефандой, скоморохов, а особенно гусляров, недолюбливал. Но тут, отчего-то сменив гнев на милость, позволил остаться.
«Фу, какой убогий!» - презрительно поджав губки, фыркнула одна из ближних боярышень, заприметив колченогого паренька. Большинство её подружек захихикали в ответ, но тут же осеклись под суровым взглядом княгини. Отрок, если и слышал насмешку, никак того не показал. Тихий, застенчивый, первое время все приняли его за немого, и назвище его - Соловей - казалось жестокой насмешкой. Пока однажды на пиру он не взял в руки гусли. И полилась музыка - да какая! Слышался в ней и звон ручейка, и завыванье ветра, и пение птиц, и шелест лесной листвы, и даже грохот перуновой колесницы. А когда Соловей запел... Никто никогда не слышал на княжьем дворе таких песен. Пел он без слов, лишь голосом, мастерски вплетая горловые вибрации в мелодию медных струн. Позже отрок пел разные песни - со словами и без - но та, самая первая, навсегда осталась в памяти у слышавших её.
Скоморохи перезимовали, и как снег сошёл, подались в путь-дорогу. А Соловей вот
прибился к ним. Поначалу жил с волхвами на капище перуновом, чем немало всех удивил: всё-таки баяну лучше было бы у Велеса, коему все песельники да скоморохи издревле требы клали. После Рюрик предложил мальчику перебраться в княжий терем. Тот поначалу артачился, но князь обещал не держать в клетке Соловушку - птичку певчую, отпустить, едва он уйти захочет. Особо полюбился певчий отрок княжеской дружине. Часто звали его на пиры княжеские, к священному костру или просто в дружинную избу с единой просьбой-мольбой: пой, Соловушка! И сидели кругом сильные, могучие, испещрённые боевыми шрамами мужи и молодые отроки, слушали чудесную музыку, внимали дивным песням, и на их суровых лицах часто блестели слёзы. Тогда и познакомился Соловей с княжичем Аскольдом, а после сдружился и с маленькой княжной.Неожиданно в раскрытые ворота детинца ворвался три всадника, разом вернув разум княгини из страны воспоминаний. Быстро спешившись, они кинули поводья подбежавшему холопу. Другой холоп, подошедший узнать, с чем прибыли гонцы, что было духу рванулся в княжеские хоромы - лишь пятки сверкнули. В сердце Ефанды закралась непонятная тревога. Отложив работу, княгиня поднялась с лавки. Конечно, приём подобных послов - дело мужское, однако и женский глаз в подобных вещах не помеха.
Двери хором, где князь Рюрик обычно принимал послов, были широко распахнуты. Ефанда скользнула внутрь и заняла причитающееся ей место по левую руку мужа. Рюрик, уже ожидавший послов, кинул на жену полный любви взгляд и едва заметно кивнул ей. Молодая женщина смущенно улыбнулась. Думные бояре, те, кто был на княжьем дворе, быстро заполнили просторную хоромину. Явился и боярин Вадим, по-прежнему бывший первым после князя, и занял место справа от Рюрика. Наконец в дверях показались сами послы, тут же завладевшие вниманием всех присутствующих.
Вошедшие были гриднями из дружины, которую Рюрик послал в Ладогу, поставив воеводой там Олега. Появление гонцов из Ладоги само по себе было событием знаменательным, а уж столь спешное...Странным было и то, что гонцы потребовали присутствия думных бояр. Гридни в пояс поклонились князю с княгиней и боярам.
– Доброго здравия, князь-батюшка, тебе и твоей княгине, - начал говорить старший из послов.
– Прислал нас к тебе воевода Олег с тем, чтобы просить тебя вершить суд. Ижора отказывается платить дань, которую ты на них возложил.
– Это ещё почему?
– нахмурился Рюрик.
– Они говоря, что ты обещал защищать их от разных пришлецов, но этим летом на их деревни напали урмане. Многих селян разорили и угнали в рабство, а воевода не только не пришёл на помощь, но и карать татей отказался - не послал погоню за кораблями разбойников. Быть может потому, говорят ижорские старосты, что воевода - сам урманин?
Бояре возмущённо возроптали - кто-то негодуя на Олега, кто-то осуждая поспешное решение ижорский старост, а кто-то вполголоса проклиная всех пришлицов-иноплеменников. Многим в Новгороде не по нраву было то, что словенский князь столь благоволит воеводе-урманину. Рюрик хмуро оглядел всех присутствующих, и ропот стих.
– А что же сам Олег?
– спросил князь.
– Олег самых ретивых взял под стражу, а после, когда остальные роптать стали, нас послал к тебе. Сказал, что лишь князь может разрешить сей спор. Да и, если по совести, не видели мы урман у наших берегов.
Рюрик тяжёлым взглядом смотрел на гонцов. Что-то неправильное, несуразное было в их рассказе. В это время со своего места поднялся Вадим:
– Дозволь, княже, слово держать. Думается мне, что тебе не нужно ехать в Ладогу. Олег и сам со всем прекрасно справится силой оружия. Ясно же, что ижора просто хочет выйти из-под твоей руки, вот и измыслили сей навет.
– А что, если нет?
– поднялся со своего места боярин Заруба.
– Ежели в самом деле бесчинствовали урмане в ижорских селениях? Неужто князь будет родича своей жены выгораживать, и мы никогда правды не добьёмся?
– Правильно речёт Заруба, - вскочил с лавки боярин Лютобран.
– Ежели и впрямь напраслину на воеводу возводят, примерно наказать надо бы ижору, чтоб другим неповадно было. А ежели Олега вина, так тем паче суд княжий требуется.
Со своего места поднялся воевода Дубыня.