Чтение онлайн

— Ответственность? — спросил истинный правитель Японии. — Не смеши меня, пес! Ты не знаешь значение этого слова. У тебя нет ни понимания этого слова, ни чувства чести. Ты… жалкое подобие сына!

— Генерал, — позвал Тадамаса, падая в грязь рядом со своим младшим братом. — Я умоляю…

— Замолчите! — рявкнул Иэясу.

Бывший [11] сёгун не славился громкостью своего голоса, обычно предпочитая обидные замечания увещеваниям. Но то утреннее сражение запятнало его имя и имя Хонда. Победа должна была достаться им легко. Они в три раза превосходили численностью Санаду, оборонявшего замок в Осаке, и трехступенчатое построение должно было оставить врага в окружении. Тадатомо была оказана

честь командовать сражением, и ему был отдан прямой приказ держать центральную колонну немного позади, чтобы заманить врага.

Всю свою жизнь, став взрослым мужчиной, Тадатомо мечтал о том дне, когда он примет командование на поле боя. Наконец-то он покажет своему отцу, брату и Японии, что он достойный сын Тадакацу Хонды, «самурая среди самураев». Люди говорили, что Тадатомо унаследовал мастерство своего отца, а Тадамаса — непоколебимую душу, но в Осаке Тадатомо покажет им, что он не просто клинок и может одержать верх под давлением.

Затем, на рассвете, чувствуя на себе вес своего имени и осуждающий взгляд правителя на спине, Тадатомо выпил чашечку саке, чтобы успокоить нервы. Когда это не помогло, он выпил вторую, а затем и третью. Следующее, что он помнил, были крики его солдат, когда Санада и его багровые воины прорвались сквозь его войска. Покачнувшись в седле, он обнажил катану, намереваясь сплотить своих людей, но его самого стошнило, и когда он, наконец, взял себя в руки, готовый отдать приказ о контратаке, битва была практически проиграна.

— Пятьсот человек, — сказал Иэясу, трясясь от ярости. — Пятьсот храбрецов погибли из-за того, что их командир был пьян. Позор тебе, Тадатомо.

Пьяный самурай не находил слов, и его брат, дрожавший рядом с ним, не помогал. Тадатомо понимал, что упустил свой единственный шанс оставить свой след в истории нации. Или, по крайней мере, блестящий след. Теперь, если кто-то и вспомнит о Тадатомо Хонде, то только как о позорном пьянице. Годы упорных тренировок с мечом, луком, копьем и конем только что канули в дыру позора. Впервые в жизни Тадатомо пожалел о том, что родился самураем. Если бы он родился крестьянином, никто бы не ждал от него многого, и жизнь была бы проще, если не легче.

— Твой отец, — продолжил Иэясу, когда понял, что побежденный самурай не ответит, — был моим величайшим слугой и другом. Он был на моей стороне более чем в пятидесяти битвах, не получив ни единого ранения, хотя каждый раз сражался в самой гуще боя. Если бы он мог увидеть тебя прямо сейчас, то умер бы от стыда.

Но великий самурай не мог видеть позора своего сына, потому что отсутствовал уже пять лет. Однажды, устыдившись своей болезни, самурай из самураев взял свое копье, доспехи и шлем, украшенный оленьими рогами, и ушел. С тех пор его никто не видел, и сыну стало еще труднее соответствовать ему в чем-либо.

— Мне следовало бы забить тебя до смерти, как собаку, — выплюнул Иэясу Токугава. — Но, во имя твоего отца, я даю тебе выбор. — С этими словами генерал взял с блюда, стоявшего рядом с ним, меч танто и бросил его в грязь к коленям Тадатомо. — Ты можешь покончить с собой, без посторонней помощи, чтобы вернуть себе ту малую честь, которая у тебя была, или уйти и прожить свою жизнь в позоре.

— Брат… — позвал Тадамаса, не прерывая свой низкий поклон. Тадатомо знал, о чем думает его брат: он должен принять просьбу правителя Токугавы и нанести себе удар в живот, хотя бы ради того, чтобы сохранить честь семьи.

— Дядя, — позвал Тадатомо, заставив всех мужчин из свиты правителя ахнуть от такой наглости. — Боюсь, я не могу совершить сэппуку, потому что еще не подготовил свое предсмертное стихотворение. Дай мне подумать, а потом я приму твое предложение.

Долгие годы эта рожа старого тануки и проклятия, лившиеся с губ Тадамасы, поддерживали Тадатомо в изгнании, грея ночами и позволяя хихикнуть, даже когда страх останавливал его ноги на краю многих

утесов.

Тадатомо пыхтел и отдувался вскоре после того, как они вошли в зеленый лес на горе Кинка. Он говорил себе, что короткая ночь в развалинах деревни Гифу была причиной его нехватки дыхания или, может быть, отсутствие нормальной еды в начале дня, но правда причиняла ему еще большую боль. Он просто больше не был тем подтянутым молодым самураем, который сопровождал своего отца в походах, а эта гора была огромной и гнетущей.

Из девяти только он и онна-муша надели броню. На этот раз он не хотел, чтобы его застали врасплох, поэтому покинул руины, готовый к войне. Самурай облачился в нагрудные доспехи, дополненные квадратными пластинчатыми наплечными накладками, поножи и бронированные рукава, завершающие комплект, окрашенный в сочетание черного и синего цветов. В сумке, висевшей у Тадатомо за спиной, остался только шлем кабуто, и то только потому, что он чувствовал себя глупо, надевая его рядом со всеми своими спутниками, одетыми в кимоно, мантии и хакама. Он знал, что они правы, это только замедлит его продвижение вверх по горе, но стрелы и дротики будут отскакивать от него, и это стоило дополнительного пота.

— Подожди, — сказал он, окликая девушку Цуки, которая, идя впереди, казалось, немного отстала для его удобства. — Подожди секунду, пожалуйста. — Он оперся локтем о сосну, чтобы не упасть, но девушка, когда обернулась, выглядела свежей, как утренняя роса.

— Мы только начали восхождение, Хонда-сан, — сказала она. — Ты уверен, что хочешь носить все это?

— Это не гонка, — ответил Тадатомо, отталкиваясь от дерева, чтобы продолжить движение. — Знаешь, эта проклятая катана все еще будет там, даже если мы не будем торопиться.

— Ага! — усмехнулась старшая сестра. — Значит, ты признаешь, что она проклята.

— Да, за то, что заставила меня взобраться на еще одну гору, — ответил самурай.

— Не будь избалованным ребенком, — сказала она. — Она не такая крутая, и мы даже не так быстро идем.

Он уже собирался вытащить катану из ножен и использовать ее как трость, но образ отца, укоризненно качающего головой, помешал ему это сделать. Старый ублюдок никогда бы не позволил ему опозорить такой священный клинок.

— Избалованным ребенком, клянусь моей задницей, — сказал Тадатомо, кряхтя от усилий, чтобы перешагнуть через торчащий корень. — Тебе бы тоже пришлось нелегко, если бы… — Он хотел было списать все на свои доспехи, но доспехи онна-муши выглядели еще тяжелее.

— Если бы я тоже была старой? — ответила она, ухмыляясь, как дьявол, скрестив руки на внушительной груди. Мушкетер, стоявшая рядом с ней, рассмеялась в ответ на колкость, хотя ее хихиканье прозвучало не очень убедительно.

— Я не настолько стар, — сказал Тадатомо.

— Нет, ты старый, — ответил Микиносукэ, пробегая мимо него легкими прыжками, как горный козленок.

— Значит, как и твой учитель, — сказал самурай. Мусаси в этот момент шел рядом с ним, взбираясь на гору в своих высоких сандалиях-гэта с такой легкостью, словно прогуливался вокруг озера. — Подожди, сколько тебе лет, Мусаси?

— Я родился в одиннадцатом году эпохи Тэнсё [12] , — ответил воин.

— Ты на два года моложе меня? — Тадатомо усмехнулся с искренним удивлением. На его взгляд, Мусаси Миямото выглядел намного старше, но такова была награда за жизнь странствующего фехтовальщика. Великий мастер был худощав, крепок и загорел, как старая кожа, хотя всю свою жизнь ездил верхом, ел и пил больше, чем нужно. Тадатомо внезапно почувствовал слабость. И смущали его не только физические различия. Мусаси был близок с ним по возрасту, но их репутация не могла быть более разной. Один взлетел снизу, другой упал с высочайшей вершины.