Чтение онлайн

— Это Нохимэ? — спросил Микиносукэ, указывая на женщину.

— Вероятно, нет, — ответил его учитель. — У леди Но никогда не было детей.

Ронин пересек комнату, чтобы заглянуть в бойницы в стене, и сразу же понял обезглавленного самурая. В тот день, когда он лишил жизни себя и свою семью, Гифу не был окружен армией кёнси, но эффект, должно быть, был примерно таким же. Они окружали замок со всех сторон — море движущихся трупов, — растекаясь из облака повсюду, где позволяло пространство. От их ворчания у него скрутило внутренности. Это было все равно что слушать сердитый пчелиный улей, если бы у пчел были голосовые связки, чтобы стонать,

или зубы, чтобы стучать и рвать твою кожу.

Ронин услышал, как с другой стороны зала сработал фитильный замок Амэ. Она, как и он, стояла перед рядом бойниц, ее аркебуза едва проходила сквозь щели, и она целилась в одного из монстров. Юки положила руку на курок огнестрельного оружия и осторожно опустила его.

— Побереги свои патроны, любимая, — сказала она.

Из-за перевернутой крыши [14] между первым и вторым этажами Ронин не мог видеть ближайших кёнси. Он заметил несколько разлагающихся рук, пытавшихся ухватиться за край крыши, но пока у них не было возможности подтянуться. Пока что.

Он отступил в коридор и услышал внезапный хруст костей. Киба стоял на коленях перед телом, на котором был знак клана Ода, обхватив обеими руками давно мертвую голову и позволив ей болтаться после того, как была сломана шея.

— Никогда нельзя быть слишком предусмотрительным, — сказал синоби, прежде чем перейти ко второму телу.

— Справедливо, — ответил Тадатомо, следуя примеру синоби и опускаясь на колени рядом с каким-то бедным воином, чья жизнь оборвалась от стрелы, застрявшей у него в животе. Тогда он, должно быть, долго страдал, но, благодаря Тадатомо Хонде, он не будет страдать во второй раз, если, конечно, эти твари вообще страдают.

— Дзэнбо? — спросил Ронин, наблюдая за слепым монахом, который, словно статуя стража, стоял на вершине лестницы, с которой они пришли, рядом с ним стояло копье.

— Думаю, я немного побуду здесь, — ответил монах.

Битва у ворот и предшествовавшее ей восхождение на гору оказались гораздо более значительными, чем кто-либо из них мог себе представить. Сражение с синоби Фума днем ранее было одним, но это — совсем другим, и, возможно, монаху требовалось некоторое время, чтобы прийти в себя, несмотря на его обычную беспечность. Ронин был рад дать ему это время и только жалел, что он не может позволить себе немного отдохнуть, но, пока они не найдут способ выбраться из Гифы и горы Кинка, этого не произойдет.

Он пересек коридор, открывая разные комнаты для еще более жалостных сцен. В последней из них двое обнаженных мужчин лежали лицом к лицу на полу. Ронин не мог видеть лица того, кто был слева, потому что оно было прижато к груди другого. Они умерли в объятиях друг друга, но Ронин содрогнулся при мысли о том, что одному из них пришлось убить другого, прежде чем присоединиться к нему. Десять лет назад это могло стать его судьбой.

— Ронин, — позвал Микиносукэ с третьего этажа, высунув голову из-за лестницы. — Мы кое-что нашли.

В голосе мальчика не было срочности, поэтому Ронин медленно поднялся по лестнице. Третий и последний этаж состоял из единственной

квадратной комнаты с балюстрадой по четырем сторонам. В обычных обстоятельствах это были бы покои кастеляна, но во время осады помещение превратилось в площадку для лучников. Более тридцати человек выстроились вдоль балюстрады, и некоторые из них заползли обратно в комнату, оставляя за собой кровавый след, свидетельствующий об их последнем усилии в жизни. Но Микиносукэ позвал не из-за них.

В центре комнаты, окруженное Микиносукэ, Цуки и Мусаси, на коленях, согнувшись, как предыдущий обезглавленный самурай, стояло тело женщины. Она сохранила самообладание, и Ронин предположил, что она погибла одной из последних. Ее кимоно было черно-розовым, а на спине развевались на ветру лепестки сакуры. Ее волосы оставались черными, даже спустя сорок лет, а носки — белыми. Она использовала не короткий танто, чтобы покончить с собой, а длинную катану, и, когда Ронин положил руки ей на плечи, чтобы приподнять, он уже догадывался, что они найдут у нее в животе.

— Ёсимото-Самондзи, — подтвердил Мусаси.

Леди все еще сжимала рукоять проклятого клинка. Вопреки тому, что делали большинство самураев, она пронзила им свое сердце, а не внутренности, что немного ускорило ее смерть.

— Она… — спросил Микиносукэ.

— Нохимэ, — ответила Цуки.

Мусаси сложил ладони вместе, как это сделал бы Дзэнбо, и закрыл глаза, прежде чем пробормотать молитву за леди. Должно быть, она была необыкновенной красавицей, но теперь ее лицо сморщилось, как у высохшей лягушки. Могущественный Нобунага Ода любил ее, лелеял и шептал ей на ухо слова утешения. Они были молоды и сильны.

— Что это? — спросила Цуки, опускаясь на колени рядом с Ронином.

К груди леди был прижат лист бумаги, лезвие прошло через него. Кровь сделала его в основном красно-коричневым, но иероглифы в основном оставались читаемыми. Даже почерк был изящный.

— Ее предсмертное стихотворение, — ответил Ронин. — Должно быть, она написала это прямо перед тем, как…

Хотя мой труп гниет,

На верхнем этаже

Замка Гифу,

Мое сердце навсегда останется

С моим господином.

Боль в голосе Цуки, когда она произносила последние стихи, когда-либо написанные пальцем Нохимэ, пронзила сердце Ронина. У нее было больше сострадания, чем у большинства молодых людей, даже к женщине, которая умерла за поколение до ее рождения. Пора оставить Нохимэ отдыхать, подумал Ронин, осторожно освобождая пальцы леди. По крайней мере, они нашли проклятый клинок. Оставалось только найти выход, который должен волшебным образом появиться перед ними.

Он убрал последний палец с рукояти четырехсотлетней катаны, и, когда он сломался, вдалеке раздался звук барабана.

Ронин встревоженно переглянулся со лучницей, затем из горла леди вырвался пронзительный стон, когда она выпрямила голову. Ее мертвые глаза остановились на Ронине, который все еще держал ее за пальцы в интимной позе. На секунду все замерли. Затем леди пронзительно закричала и бросилась на одинокого воина, который закричал от ужаса.

Ронин схватил Нохимэ за горло и одновременно надавил на рукоять меча Самондзи, делая все, что угодно, лишь бы не подпускать к своему лицу эти острые зубы и тонкие пальцы. Она была в отчаянии, такая же ужасная в смерти, какой, должно быть, была милой при жизни.