Чтение онлайн

Мустафу из холода бросило в жар: ну конечно. Великая ночь. Ночь Манат, когда богиня выпускает гончих на свободу. Всякий, кто не укрылся в шатрах под защитой амулетов, падет жертвой богине воздаяния. По новой вере ночь эту теперь называли Ночью Могущества - мол, именно под ее покровом Али получил в пустыне откровение Книги, а в Книге сказано, что человек будет прощен, если раскается.

Мустафа забыл про боль в ранах и поежился от стылого страха: прощен? Как же. Это глупые сказки. Злое дело не прощается никогда, и богиня никогда не выпустит из челюстей добычи. Манат мстительна, и всегда

стоит у тебя за спиной.

– Они не зря воют, Мустафа, - тихо сказал старческий голос.

Под стремя подошел старый Имад, которого брали в набеги ради мудрости и искушенности в статях коней и верблюдов.

– Псы Хозяйки хотят нам что-то сказать, - добавил седой бедуин.
– Или показать - на том всхолмье.

И мрачно, твердо добавил:

– Я уже отжил свое, и пойду сам. Вы же оставайтесь и не ходите.

Ему не стали возражать - лишь молча и торжественно поклонились.

...Они ждали знака от Имада долго - то и дело поглядывая в низину, на растревоженное гвардейским налетом становище бану суаль. К счастью, соседям было не до гоняющих их скотину храбрецов мутайр - ветер то и дело доносил снизу женские вопли и причитания.

А старик взошел на холм, поклонился псам - и вдруг присел на корточки. Салуги тут же исчезли, словно их и не было. А Имад распрямился и крикнул:

– Всевышний велик! Гончие богини привели нас к виновнику наших бедствий! Идите сюда, здесь без чувств и оружия валяется сумеречник, похитивший надежду мутайр и их главное сокровище!

Самийа приволокли быстро. Тот, как тряпка, болтался в руках воинов - видать, хорошо его в драке угостили, раз сознание потерял. Мустафа вздернул обвисшую голову за спутанную гриву и с размаху ударил по щеке. Потом по другой.

Сумеречник глубоко вдохнул и распахнул глазищи. Рванулся. Почувствовал веревки на локтях и запястьях. Рванулся снова. Снова получил по морде.

– Куда Антара повел кобылу? К кому?
– тихо и раздельно спросил Мустафа.

Самийа молча плюнул ему под ноги кровавой слюной.

– Говори, - улыбнулся Мустафа.

И с размаху наподдал твари ногой поддых. Самийа охнул, мотнул головой, снова плюнул.

– Во вьюк его, - приказал бедуин.

Сумеречник показал острые хищные зубы:

– Не скажу, не надейтесь!..

– Скажешь, - улыбнулся Мустафа.
– Мы умеем спрашивать, о дитя сумерек.

Проводив глазами фарисов, волокущих за локти рычащего и бьющегося самийа, он усмехнулся - "не скажу, не надейтесь"! Ну-ну...

И сделал знак своим людям - уходим.

Оглянувшись в последний раз на становище бану суаль, бедуин увидел удаляющуюся цепочку огней - факелы. Гвардейский отряд не стал ждать утра и отправился обратно в аль-Румах. Облегченно вздохнув, Мустафа восславил Всевышнего и пустил лошадь галопом.

Когда окончательно рассвело, Антара перешел на тряскую рысь. Точнее, на рысь перешла Дахма. Чудо-кобыла все ж таки приморилась после ночной скачки и галоп более не тянула.

Трясясь на спине вороной красавицы, Антара проклял вселенную и поклялся, что больше никогда - ты слышишь меня, Всевышний!
– никогда не будет ездить

без стремян. Иначе он останется не только без возможности сесть и ходить ровно, не враскоряку, но и без потомства.

Шатры клана почтеннейшего Убая юноша разглядел издалека - черные полотнища четко виднелись на рыжих камнях обширной котловины, в которую осенние дожди успели нацедить мелкое озерцо. Вершина холма, к которой лепились крохотные домишки Дживы, выплывала из туманной дымки.

У шатра дяди Антара почтительно спешился. К тому времени, как Убай вышел, вокруг вертелись, верещали, тыкали пальцами и восторженно голосили все дети и мужчины становища. Женщины осторожно выглядывали из-под пологов, скрывая платками лица.

Дядя выплыл животом вперед, оглаживая длинную бороду. Запоясанный халат из потрепанной парчи - сменял в прошлом году на двух баранов - расходился на пузе, показывая малиновую рубаху в жирных пятнах. На груди болталась, свисая чуть ли не до пупа, толстая золотая цепь с немного помятым медальоном - гнезда для драгоценных камней пустовали, похоже, Убай цепь оставил, а камни продал.

Увидев Дахму, толстяк разинул рот. Визжавшие кругом мальчишки зашлись в восторженных воплях:

– Вороная! Вороная! Чудо!

Дядя сморгнул, сглотнул, дернув кадыком, поднял дрожащие руки и пошел к кобыле, как слепец или безумный - с неподвижным взглядом и все еще разинутым ртом.

– Это мой выкуп за Аблу!
– поспешно сообщил Антара и протянул Убаю длинный ремень чумбура.

Дядя отсутствующе покивал и медленно, как во сне, принял повод. Кобыла кокетливо развернула сухую длинную голову и покосилась огромным, как яблоко, глазом.

И вдруг Убай бросил чумбур, вскинул руки и прочел, плача и захлебываясь от радости:

Бег ее подобен ветру, чье благое дуновенье Схоже с ветром ибн Дауда, величайшего провидца! Всех коней она прекрасней, ибо мудрый понимает: "Лучше года ночь свершенья, по которой год томится"! 13

Все забили в ладоши и закричали от восторга, Антара тоже покивал: хорошая импровизация.

Меж тем Убай порывисто снял с себя золотую цепь и, несмотря на попытки Дахмы укусить его в руку, надел украшение кобыле на шею. Вокруг запели, женщины возбужденно закричали, кружась и оглашая окрестности вибрирующими воплями.

– А где Абла?
– пытаясь перекричать общий гомон, проорал Антара на ухо Убаю.

Тот отмахнулся, потом плюнул и махнул унизанной перстнями-печатками рукой кому-то за спиной юноши: приведи, мол! И снова воздел ладони, громко декламируя восторженный бейт. Дахма закидывала голову, но на поводе уже висели по двое с каждой стороны, и деваться ей было некуда - приходилось слушать стихи Убая.