Леона. Книга 2
Шрифт:
Парень разогнулся, бурча:
— Знать бы еще, чего тут творится… — но кивнул.
Друзья вышли наружу, оказавшись в окружении высоких могучих деревьев. От небольшой, видно уж старенькой избушки, которую они покинули, убегала в чащу узкая тропка, где только что скрылся Бойко.
Ребята двинулись за ним. Вокруг порхали пташки, звонко разливаясь многоголосыми трелями. Леона шагала по тропинке, пораженно смотрела на густой, поросший мхами лес, и всем нутром ощущала его древность. Могучий, должно быть, Хозяин охраняет его подступы. Девушка неловко пошарила по карманам, которые пришивала даже к запоне, но
Тропка оказалась короткой и быстро привела их на широко раскинувшуюся поляну, где возвышались два деревянных идола искусной резьбы.
Один из них был словно объят застывшим пламенем: лик его был суров, тело его, мужское, бугрящееся мышцами, сливалось с вырезанными лепестками огня, лижущего его со всех сторон, а в руках он держал земной шар, покрытый неровными пятнами. Второй идол, с прекрасным женским ликом, словно вырастал из бурлящего водного потока, руки его были протянуты вперед, и на раскрытых ладонях распускались деревянные цветы.
Перед идолами возвышалось каменное требище. Выбеленный, расшитый дивными узорами покров, что застилал его, был заставлен скромными яствами: караваи, соль да полные напитков кувшины. Средь них, в самом центре требища, уместился небольшой ларь, сродни тому, из которого Гостомысл ранее доставал живец. А подле — низкая каменная чаша, расписанная чудными знаками и короткий кинжал.
Бойко подошел к идолам и низко, уважительно поклонился, произнося неизвестное друзьям славословие. Даже Леона, зная солларский, не поняла значения прозвучавших из его уст слов. Все собравшиеся выстраивались в круг внутри поляны, и Бойко, поклонившись идолами, присоединился к остальным, встав подле Нежаты.
К друзьям подошел Гостомысл. Остановился рядом, глядя вместе с ними на идолов.
— Это Юрсалия и Хартен, — наконец произнес он. — Боги Соллары.
— О какой Солларе вы говорите?.. — недоуменно нахмурился Словцен. — Что это?
— Их родина, — тихо ответила Леона, кивнув на собравшихся на поляне. — Их и моей мамы…
— Я не понимаю… — Словцену до сих пор было трудно осознать и принять вдруг, что другие миры — не просто древние полузабытые легенды. — Ты говорил это было в далеком прошлом. А теперь проходы разрушены… — недоуменно произнес он, глядя на старца.
— Так и есть, — вздохнул Гостомысл, складывая обе руки на посохе и задумчиво глядя на идолов.
— Но как же тогда…
— Рукотворные проходы и верно были разрушены во время древней войны, — произнес старец. — Но связь между мирами была до них, и осталась после. Особо крепка она оказалась с Солларой.
— Почему? — Словцен пораженно разглядывал идолов — чужие Боги отчего-то пугали его. Они были прекрасны, вызывали трепетное благоговение — да, но пугали…
— Я и сам не раз задавался этим вопросом… — признал Гостомысл и замолчал, задумчиво поджав к верху губы. — Два мира — два брата близнеца… Рожденные в одно время, плывущие близ соседних звезд в просторах бескрайней вселенной, носящие схожие имена, хранящие на себе сродственную друг-другу природу и жизнь… От чего-то Богам угодно, чтобы связь меж ними не прекращалась…
— Если проходов нет, как же люди попадают сюда?
— Думается мне, что раз в оборот миры
так сближаются, что незримо касаются друг-друга. Те, кому суждено было оказаться в этот миг на их пересечении, переходят из одного мира в другой. Но я до сих пор не уверен в этом ответе, — печально вздохнул Гостомысл. — А те, кто могут его дать, увы закрылись от людей много веков назад.— Как это касаются? — недоверчиво спросил Словцен. — Неужто бы мы не увидели, что к нам приближается другой мир.
Гостомысл покачал головой.
— У всего в этой вселенной есть незримая сущность, и она много больше, чем тебе видится, больше, чем может ощутить человек, не связанный с ведовством. Лишь в незримом мире видна вся ее полнота. У кого-то ее сияние едва выходит за рамки тела, у другого же будет стелиться вкруг него на несколько саженей — все зависит от того, сколь силен дух несущего ее существа. Мы и представить не можем, сколь велика сущность целого мира. Но верно достаточно, чтобы они могли пересечься.
— Люди, которые пропадают почти каждый оборот без следа… — начал Словцен.
— Да, — кивнул старец. — Некоторые из них оказываются на Солларе.
— Некоторые?
— Мир, увы, бывает жесток и опасен, друг мой.
Леона не отводила восхищенного взгляда от статуй. В Сольмении идолы Богов принято вырезать иначе — проще. Люди считают, что ни один мастер не сможет передать сколь прекрасны и могущественны Пресветлые Божества, и ежели попытаются — лишь оскорбят их своим несовершенным творением.
— Я могу тоже выказать свое почтение? — тихо спросила девушка, не отводя взгляд от сурового лика Хантера.
— Твое право, — кивнул старец.
Леона подошла к идолам, поклонилась низко. Она не знала нужных славословий, но чувствовала необходимость обратиться к ним. Девушка подняла голову, посмотрела в вырезанные лики и что-то тихо прошептала.
Никто не смог бы разобрать ее слов. Но никто и не прислушивался — разговор с Богами сокровенен. Даже совсем юные Алешка и Проша, и те отвели взгляды, не нарушая священного таинства.
Леона вдруг ощутила, как ее кожи коснулся теплый мягкий ветерок, слегка приподняв тонкие прядки волос у лица и тут же утихнув. Кто знает, что это было? Может Боги Сольмении ласково поддержали ее, одобрительно глядя сейчас из незримого мира — все же она дитя двух миров… А может быть, то был лишь ветер. Она задумчиво отошла назад к Словцену, поймав одобрительный взгляд Гостомысла, и увидела, как на поляну входит Агнеша, ведя за руку испуганную Эфилию, а сразу за ними идет Дар.
Все трое склонились перед статуями своих родных Богов, произнеся ритуальную фразу, и присоединились к остальным, уже выстроившимся вдоль границ поляны.
Леона огляделась и потянула друга за собой, встраиваясь в общий круг.
— Все ли здесь? — гулко спросил Гостомысл, оглядывая собравшихся.
— Все, — звонко ответила Витана.
— А Верхуслава? — удивился Словцен.
— Ее с нами не будет, — ответил старец. Он прошел к центру поляны и объявил: — Тогда начнем.
— Она же домовушка, — шепнула другу Леона. — Она привязана к жилищу.
Гостомысл тем временем воздел руки к небу и, зазвучал его низкий, хрипловатый голос. Старец пел. Пел неразборчиво, но голос его наполнялся мощью с каждым новым мгновеньем. У Леоны побежали мурашки.