Чтение онлайн

Поскольку врач вынужден защищать свое сердце от многочис­ленных жестоких аспектов своей профессии, народный разум при­знает за ним с незапамятных времен право на некоторую долю ци­нической грубости, которую он не потерпел бы больше ни от кого. Народ распознает своих действительных союзников в тех, у кого настолько чуткое сердце, что его приходится прятать за черным юмором и грубиянскими манерами. Шутки медиков,— более цини­ческие, чем какие-либо другие,— всегда принимались аудиторией из пациентов, которые могли убедиться в том, что за сочным цинизмом их лекаря стоят его наилучшие намерения. Ледяным холодом веет от той медицины, которая уже не умеет шутить и полностью поглощена

осуществлением собственной или чьей-то иной власти. Суще­ствует медицина, которая есть не что иное, как архиатрия — медицина главных врачей. Как для всякого свойственного Гос­подину менталитета, который стремился к растормаживанию, для этого медицинского

циниз­ма пробил час, когда к власти пришел фашизм; он создал сце­нарий, в соответствии с которым смогли проявить себя все жесто­кости и зверства, которыми было чревато чисто репрессивно цивилизованное общество. Точ­но так же, как ранее существо­вала скрыто циническая общ­ность интересов, объединявшая инстанции, ведавшие исполне­нием приговоров, в результате которых производилось опреде­ленное количество трупов, и на-

учную анатомию, медицинский цинизм Господина нашел общие интересы с фашистским расизмом, который в конце концов дал ему полную свободу в удовлетворении его постоянной потребно­сти в трупах. Тот, у кого крепкие нервы, пусть прочтет протоко­лы Нюрнбергского процесса врачей, на котором рассматривались преступления немецкого медицинского фашизма. Я выбрал это определение не без размышлений; выражение «медицинский фа­шизм» — вовсе не следствие какого-то критического настроя, на­против, оно с максимальной точностью схватывает фактическое положение дел. То, что творилось в лагерной и университетской медицине между 1934 и 1945 годами, не было результатом слу­чайного увлечения нацистской идеологией у отдельных врачей; оно демонстрирует поощренное и воодушевленное фашизмом обнаже­ние старой тенденции господской медицины, которая всегда по­лагала, что есть слишком много людей, лечить которых, «собствен­но», не стоит и которые как раз годятся в качестве подопытного материала. Александр Мичерлих писал по этому поводу:

Разумеется, можно произвести простой расчет. Из приблизительно 90 000 врачей, практиковавших тогда в Германии, на медицинские преступ­ления пошли примерно 350. Это достаточно большое число, особенно если учесть масштаб преступлений. Но в сравнении с общим числом врачей оно составляет все же долю процента, примерно 0,3 процента. Каждый трех­сотый врач — преступник? Это было соотношение, которое никогда еще не

встречалось ранее в немецкой медицине. Почему же оно появилось теперь? (Medizin ohne Menschlichkeit. Dokumente des Nurnberger Arzteprozesses. Ffm, 1962. S. 13).

Мичерлих показывает, что за преступной верхушкой стоял большой медицинский аппарат, который, делая шаг за шагом, уже далеко зашел в деле превращения пациентов в человеческий ма­териал. Врачи-преступники «всего лишь» сделали цинический скачок в том направлении, двигаться в котором они и без того привыкли уже давно. То, что происходит сегодня в полной тиши, без всяких серьезных помех со стороны кого бы то ни было: ис­следование пыток, генетические исследования, исследования в области военной биологии и военной фармакологии,— уже содер­жит в себе все, что дает завтрашнему медицинскому фашизму необходимые инструменты; и тогда можно будет сказать, что жуткие опыты на живых людях и пресловутые коллекции скеле­тов национал-социалистической медицины — это «ничто в срав­нении с этим»; «ничто в сравнении с этим» — сказано, конечно, с циническим перебором, и тем не менее сказано в соответствии с действительной тенденцией. В сфере изощренной и хитроумной жестокости XXI век уже наступил.

Что поможет против медицины Господина — сегодняшней и завтрашней? Можно представить себе несколько ответов.

Первый. Из общества, обладающего волей к жизни, и из его философии, способной схватить в понятиях волю к жизни своего времени, должно возникнуть противодействие господской меди­цине, которое возродит идею «хорошего врача» и вернет прин­цип «Помогать, устраняя первопричины», противопоставляя его универсальному диффузному цинизму современной медицины. Что такое хорошая помощь и кто является действительным вра-чевателем — на эти вопросы медицина еще никогда не была спо­собна ответить самостоятельно. Общественный строй, подобный нашему, прямо-таки способствует возникновению такой медици­ны, которая, в свою очередь, способствует скорее системе болезней и системе, вызывающей болезни, чем жизни в здоровом состоянии.

Второй. Против врачевателей-господ может помочь только самоисцеление, только помощь самому себе. Единственное ору­жие в борьбе против ложной или сомнительной помощи — не пользоваться ею. Впрочем, можно наблюдать, как капиталисти­ческая господская медицина уже с давних пор предпринимает попытки подчинить своей власти традиции самопомощи, прису­щие народной медицине, начиная вбирать их в себя — после многовековой их дискредитации и соперничества с ними — и превращать в часть «школьного» медицинского разума. (Научно доказано: в некоторых травах действительно что-то есть!) В ин­тересах институциализированного

врачевания всеми средствами содействовать достижению такого состояния, при котором все

телесное будет подвергнуто тотальной медикализации — от меди­цины, связанной с процессами труда, спортивной медицины, сексу­альной медицины, медицины, занимающейся процессами пищеваре­ния, медицины, занимающейся проблемами питания, медицины, за­нимающейся проблемами здорового образа жизни, медицины занимающейся несчастными случаями, судебной медицины, военной медицины и вплоть до медицины, которая включит в свою компетен­цию контроль за здоровым и больным дыханием, хождением, стоя­нием, учением и чтением газет, не говоря уже о беременности, дето­рождении, смерти и иных прихотях человеческого тела. Система «здоровья» ведет к установлению таких отношений, при которых контроль господской медицины над соматическим будет тоталитар­ным. Можно представить себе такой уровень ее развития, на котором дело дойдет до полного отчуждения частных телесных компетенции. В конце концов придется учиться на уроках урологии, как нужно правильно справлять малую нужду. Центральный вопрос в разви­тии современного медицинского цинизма состоит в том, удастся ли «официальной медицине» подавить те массовые, занимающиеся про­блемами здоровья движения, которые вызваны к жизни многочис­ленными культурными мотивами (распространением психологических знаний, женскими движениями, экологией, сельскими коммунами, новыми религиями и др.). Этот вопрос прямо связан с теми, кото­рые возникают в связи с «внутримедицинскими» возможностями «политических» отраслей врачевания: психосоматической терапии, медицины труда, гинекологии, психиатрии и др. Профессионалам, занятым в этих отраслях, уже по самой логике вещей положено луч­ше всех прочих знать, что все, что они делают, грозит скорее навре­дить, чем помочь, пока не будет избрано новое направление меди­цинской помощи, идущее от жизни, от свободы, от сознания.

Третий. Против медицинского отрешения от права распоряжать­ся своим собственным телесным существованием поможет в конеч­ном счете только сознательная организация жизни нашего собствен­ного тела в соответствии с представлениями о хрупкости нашего орга­низма, о наших болезнях и нашей смертности. Нет необходимости говорить, насколько это трудно,— ведь страх, если он оказывается чересчур большим, делает всех нас слишком склонными к отказу от ответственности за жизнь и смерть нашего собственного тела — и мы не задумываемся при этом, что даже самая совершеннейшая ме­дицина есть в конце концов лишь отражение нашей собственной от­ветственности и ни с кем не разделяемой боли в нашем беспомощ­ном взгляде: она лишь возвращает все это нам самим. Тому, кто по­стигнет, что круг отчуждения всегда замыкается собственной смертью, должно стать ясно, что лучше избрать иное направление этого кру­га — к жизни, а не к одурманенному существованию, к риску — вместо перестраховки, к цельному телесному воплощению — вмес­то расколотости.

5. Религиозный цинизм

И что бы вы сделали с Граалем, если бы нашли его? Дизраэли

...да к тому же еще и ухмылка, похожая на оскал черепа; ведь то, что строящий долгие планы человек умирает так же неожиданно, как и глупая скотина, тоже вроде бы достойно смеха.

Эрнст Блох. Принцип надежды

Внезапно кто-то из нас покидает видимый, наш общий и непрерыв­но существующий мир, прекращая разделять с нами существование. Его дыхание останавливается, движения прекращаются. Перво­начально смерть проявляет себя в виде прекращения процессов: что-то угасает и переходит в состояние полного покоя. Немного времени спустя, наоборот, начинаются какие-то процессы: тело коченеет, раз­лагается, происходит распад тканей. Тогда на свет божий появляется скелет — та часть нас, которая дольше всех остальных не поддается тлению. Он представляет собою то, что осталось от нас in materia, a потому скелет становится образом смерти. Костяк символизирует тот конец, который каждый из живущих уже носит в самом себе. Каждый — своя собственная Костлявая, своя собственная Смерть, костлявый форейтор, погоняющий упряжку собственного экипажа, отправляющегося в мир иной.

Глядя на эту сторону смерти,— единственную, которая обычно доступна наблюдению,— живущий человек не может отделаться от впечатления, что в живом теле действует какая-то незримая сила, которая позволяет ему дышать, разгуливать по свету и сохранять свою форму, тогда как из мертвого тела эта невидимая сила, должно быть, уходит, раз оно застывает в неподвижности и разлагается. Незримая эта сила вызывает дыхание, движение, чувства, бодрость тела и сохранение его формы — она есть совокупное представление об активности и энергии. Ее влияние, хотя оно незримо и может быть изолировано, создает самую действенную из всех реальностей. Это Незримое носит множество имен: Душа, Дух, Дыхание, Пред­вечное, Огонь, Форма, Бог, Жизнь.