Чтение онлайн

Вся сила и власть исходят от тела, как было сказано выше. На­сколько это верно по отношению к врачебной власти? Возможны три ответа на этот вопрос.

1. Работа врача основывается на его союзе с естественными тен­денциями жизни к самоинтеграции и защите от боли. При этом у него два союзника: воля к жизни и средства врачебного искусства. Если он умеет хорошо использовать и то и другое, он вправе назвать себя врачом по призванию. Власть врача легитимирует и утверждает себя эффективностью витальных внушений (каковы бы они ни были) и практических лечебных мер (лекарство, вмешательство, применение диет). Здоровое общество определяется прежде всего по тому, как оно вознаграждает своих помощников и как оно включает их в свои социальные структуры. К числу самых глубоких идей древней ки­тайской народной медицины принадлежал обычай платить лекарю, пока здоров, и прекращать платить с началом болезни. Этот поря­док умно препятствовал отделению власти врача от жизненных ин­тересов общества. Но прежде всего для нас важно то, что китайский пример взят из народной медицинской традиции. Ведь именно она воплощает в вещах, относящихся к медицинской сфере, то, что мы в остальных ценностных сферах именовали киническим импульсом. Здесь искусство врачевания еще стоит под сознательным контролем общества,

которое, в свою очередь, овладевает искусством держать

под контролем власть врачевателя. Однако над этой народной меди­цинской традицией проходит древняя линия господской медицины, которая с незапамятных времен умела уклоняться от контроля за врачебными гонорарами снизу. Она всегда предпочитала выплату гонорара в случае заболевания и тем самым создавала мощный ры­чаг для оказания нажима на пациента, для вымогательства. Без­условно, это открывало и продуктивную перспективу. А именно: сво­бода медицины — там, где она существует,— основывается не в последнюю очередь на экономической независимости врачей, кото­рая умело обеспечивалась их диктатом в вопросах, касающихся го­норара. (По этой причине существует параллель между греческой медициной и римским правом, а именно принцип частной консуль­тации и оплаты в каждом отдельном случае, что опирается на пред­ставление о «договоре об оказании услуг».)

2. Воле к жизни, важному фактору всякого лечения, в случае «серьезных» заболеваний грозит опасность, исходящая от сомнений в собственных силах. Там, где тенденция к жизни борется с тенден­цией к смерти, больной нуждается в союзнике, безусловно и несом­ненно выступающем на стороне жизни. Так больной проецирует спо­собности собственного тела к самоисцелению на врача, который мо­жет лучше мобилизовать и усилить эти способности, чем это в состоянии сделать в одиночку ослабленный и испытывающий страх больной. В кризисном состоянии пациент, который может верить в сконцентрированную в своем врачевателе собственную волю к жиз­ни, имеет решительное преимущество по сравнению с тем, кто в оди­ночку борется одновременно и с болезнью, и с сомнениями. Боль­ной, который может довериться врачу, при этой драме передает всю свою силу в руки того, кто его лечит. Вероятно, такой угол зрения на проблему отчасти проясняет совершенно удивительные успехи древ­ней знахарской медицины, например шаманизма. В ходе магическо­го исцеляющего ритуала шаман извлекает из больного тела «зло», например, в форме умело подсунутого чужеродного предмета — какого-нибудь червя, личинки, иглы. Такие извлечения,— часто пред­принимаемые тогда, когда наступает пик кризиса,— в успешных случаях оказываются переломным пунктом, на котором процессы самоисцеления одерживают верх; это в некотором роде внешние ин­сценировки внутренних энергетических драм. По сей день врач об­ретает благодаря этим и подобным им механизмам свой магический статус — в той мере, в какой уже по его внешнему виду невозможно заметить деморализацию и цинический технократический подход к телу,— каковой, впрочем, встречается все чаще. Желать полностью отнять у врача эти магические функции — значит свести на нет всю господствующую систему медицины. Есть ли какие-то благие осно­вания и для таких радикальных требований — это уже тема для дискуссий в газетах. Ведь чем невероятнее будет воплощен в сего­дняшних врачах их «секретный союз с жизнью» и врачующий

магический мотив, тем более силь­ный импульс для размышлений и для поисков путей самопомощи по­лучит больной. Если бы мы толь­ко узнали, как функционирует ос­нованная на внушениях часть лече­ния, то постепенно пришло бы время, когда мы научились бы воз­вращать проекции воли к жизни на внешний мир туда, откуда они ис­ходят,— во внутренний мир само­го пациента. Здесь бы открылось широкое поле альтернативного вра­чевания.

3. Своей вершины власть врача достигала тогда, когда он обретал власть над телом прави­теля. Если заболевал правитель, то de facto в этот момент правил при­дворный врач — через «тело вла­сти». Способность лечить правите­лей поднимало искусство врачева­ния на уровень начальствующей медицины. Поэтому начальствую-

ivic^ni^riniji. 1 i*J&l\jl\iy nCL~iaj\LH– LD_ynj-

щая медицина является медициной Господина. Тот, кто лечит власть имущих, сам становится центральным носителем власти. В древних теократиях и при власти священников-королей эта связь была еще более непосредственной — в силу того, что правитель и врачеватель объединялись в одном лице. Позднее фигура начальствующего вра-чевателя обособляется от фигуры правителя, и это происходит, по­жалуй, в той мере, в какой искусство врачевания превращается в искусство, ядром которого становится техника и опыт,— в искусст­во, которое позволяет себя отделить от магических манипуляций. Немецкое слово «врач» (Arzt), как сообщает нам толковый словарь немецкого языка «Duden»^, восходит к греческому слову, обозначав­шему главного медика,— arch-iatros, apxuamp, «главный врач». Так звучал титул придворного врача античных правителей — первые достоверные сведения о существовании такой должности относятся к государству Селевкидов. Через римских врачей это слово перешло ко двору Меровингов. Затем этот титул, употреблявшийся при дво­рах королей, превратился в звание личных врачей важных духовных и светских особ, а в староверхненемецкие времена стал общим на­званием профессии. В этом изменении значения слова примечателен прежде всего тот факт, что титул врача вытеснил старое обозначение врачевателя — тот раньше назывался lachi, что в буквальном пере­воде означало «знахарь», «лечащий заговором». Изменение слова

означало и изменение практики: квазирациональная господская ме­дицина начинает вытеснять магическую народную медицину. На размышления в том же духе наводит и комментарий в словаре «Duden», в котором отмечается, что слово «Arzt» так и не стало «народным», зато таким стало слово «Doktor», которое с XV века было уже у всех на устах. «Доктор» — как ученый «заклинатель» болезней — по сей день вызывает большее доверие, чем «архиатр» — наделенный властью медик. Действительно, существует определен­ный род медицины, который с незапамятных времен опознается как сомнительная тень власти.

Медицинский кинизм начинается в тот момент, когда врачева­тель, выступающий в роли борца, принявшего сторону жизни, фри-вольно-реалистически использует

свое знание о теле и смерти про­тив заблуждений больных и власть имущих. Часто врачу приходит­ся иметь дело не с роковыми страданиями, а с последствиями незнания, легкомыслия, зазнайства, телесной идиотии, «глупости» и неправильного образа жизни. В борьбе против этого рода зла вра­чу может помочь то, что он на короткой ноге со смертью. Нигде этот аспект не представлен лучше, чем в истории Иоганна Петера Гебеля, озаглавленной «Излеченный пациент»; этому пациенту, богатому амстердамскому буржуа, страдающему от переедания, умный док­тор дал такой совет, в сравнении с которым бледнеет грубость кини­ка. Поскольку люди богатые страдают от болезней, «о которых, слава Богу, люди бедные и не ведают», этот доктор измыслил особую форму терапии («погоди, уж я тебя быстренько вылечу») и написал ему следующее письмо, которое заслуживает того, чтобы привести его в качестве образца:

Добрый друг, Ваше состояние скверное, однако Вам можно будет помочь, если Вы последуете моему совету. У Вас — злая тварь в животе, огромный червь с семью пастями. С этим червем я должен говорить сам, и он должен выйти ко мне. Но, во-первых, Вам нельзя ездить в коляске или верхом на ло­шади, можно только ходить на своих двоих, иначе Вы растрясете червя, и он откусит вам все внутренности, раздерет все кишки разом. Во-вторых, Вы не должны есть больше, чем две тарелки овощей в день, в обед — одну жареную колбаску, на ночь — одно яйцо, а утром — немного мясного супчика с луком. Если Вы будете есть больше, то от этого червь только увеличится и раздавит вашу печень, и никогда с Вас уже не будет снимать мерку портной, а только гробовщик. Таков мой совет, и если Вы ему не последуете, то уже на будущую весну никакая кукушка Вам не прокукует. Делайте, что Вам будет угодно (Hebel ]. P. Das Schatzkastlein des Rheinischen Hausfreundes. Munchen, 1979. S. 153).

Какой из современных врачей отважится так разговаривать со своим цивилизованным пациентом? И многие ли из пациентов спо­собны сегодня сказать, придя на консультацию к врачу: «Я, к сожа­лению, оказался совершенно здоров в самое неудачное время — как раз тогда, когда должен был прийти к доктору. Нет, чтобы у меня хоть немного стреляло в ухе или что-нибудь было не в порядке с сер­дцем!» А какой сегодняшний врач получит, задав вопрос о том, что

беспокоит пациента, такой ответ: «Господин доктор, меня, слава Богу, ничего не беспокоит, и если бы Вы были так же здоровы, я был бы рад от всего сердца». Насколь­ко саркастическая история Гебеля отвечает образу мышления народ­ной медицины, показывает ее ко­нец: этот неназванный богач «про­жил 87 лет, 4 месяца и 10 дней, будучи здоровым, как огурчик, и каждый раз к Новому году посы­лал привет доктору с приложением 20 дублонов». Плата за лечение от больного превратилась в ново­годний привет от здорового чело­века. Может ли быть лучшее ука­зание на ту «помощь иного харак-

тера», при которой лекари заслуживали вознаграждения, когда они способствовали тому, чтобы их сограждане вовсе не болели?

Сегодняшнему народному реализму,— несмотря на науку, не­смотря на исследования, несмотря на великие достижения хирур­гии,— врач все же представляется только вызывающим определен­ные сомнения приверженцем партии жизни, и уж слишком часто его подозревают в том, что он чересчур легко переходит на сторону бо­лезни. Признак медицины Господина с давних пор — то, что она больше интересуется болезнями, чем больными. Она обнаруживает склонность, будучи весьма довольной собою, утверждаться в уни­версуме из патологии и терапии. Клиническая форма существования медицины все более отучает врача ориентироваться на здорового человека и нарушает укорененность сознания лекаря в жизнеутвер­ждающем реализме, который, вообще говоря, предпочитал бы не иметь вовсе никаких дел с медициной. Доктор, описанный Гебелем, еще принадлежит к вымирающему виду врачей, которые доказыва­ют кандидату в больные, насколько излишня медицина для людей, страдающих не от болезни, а от неспособности быть здоровыми. Ранее считалось, что чаще всего лучшими врачами становятся те, кто хочет быть и еще кем-то, а не только врачом — музыкантом, пи­сателем, капитаном, священником, философом или бродягой. Тогда понимали, что тот, кто знает все про болезни, еще отнюдь не явля­ется по этой причине докой в лекарском искусстве. Склонность «охотно помогать» столь же гуманна и отрадна, сколь прискорбна и подозрительна — в том случае, если помощь связана с тем злом, которое проистекает из цивилизаторских тенденций к саморазруше­нию. Врач слишком легко переходит в лагерь господского цинизма, если он, подобно великому доктору медицины Хиобу Преториусу у

Курта Гетца, уже не может сопротивляться саморазрушительным «глупостям», к которым часто бывает склонна «болеющая масса». Чем в большей степени болезни вызываются политически-цивили­заторскими отношениями и даже самой медициной, тем больше ме­дицинская практика нашего общества оказывается вовлеченной в хитросплетения более высокого цинизма, который сознает, что он правой рукой способствует недугу, за лечение которого он собирает плату левой. Если доктор как ученый сторонник партии жизни дей­ствительно видит свою задачу в том, чтобы бороться с причинами болезней,— вместо того чтобы паразитировать на них как на след­ствиях, «оказывая помощь»,— то он должен снова и снова чисто­сердечно ставить под вопрос свою связь с властью и свое употребле­ние власти. Медицина, которая упорно и радикально настаивает на своем пакте с волей к жизни, должна была бы стать сегодня науч­ным ядром общей теории выживания. Она должна была бы сфор­мулировать политическую диететику, которая решительно вмешива­лась бы в общественные трудовые и жизненные отношения. Однако в общем и целом медицина в своей цинической близорукости весьма неуверенно движется вперед и трактует свой пакт с волей жизни столь сомнительным образом, что только от случая к случаю удается точно определить, о какой ее позиции на кинически-циническом поле можно говорить. Может, это кинизм простого, как его практиковал слав­ный пастор Кнайп? Или это цинизм сложного — в том виде, как его отправил в полет профессор Барнард с его пересадками сердца? Это — кинизм медицинского Сопротивления, которое отвергает коллаборационизм с саморазрушительными установками и ментали-тетами? Или это цинизм медицинского коллаборационизма, который предоставляет полную свободу действия причинам, чтобы заработать на следствиях? Это — кинизм простой жизни или цинизм комфор­табельного умирания? Кинизм, который прибегает к целительно дей­ствующим угрозам смертью в борьбе против легкомыслия, самораз­рушения и невежества? Или — цинизм, который выступает сообщ­ником вытеснения смерти куда-то в подсознание — вытеснения, на котором основана вся система сверхмилитаризованных и обожрав­шихся до ожирения обществ?