И грянул град
Шрифт:
– - Я вот одного не понимаю, отец, -- сказал тогда юный Асеро.
– - Для нашего блага необходимо, чтобы нами правили хорошие люди. Но если все хорошие люди будут избегать власти и ответственности, то наверху окажутся плохие, которые потом всем могут сделать очень плохо. Разве это не так, отец?
– - Ну, я не говорю, что все моему совету следовать должны. Видно, есть люди умные, талантливые, которым управлять на роду написано. Но ты у меня разве потомок Солнца? Нет, ты сын сапожника, и тебе лучше всего быть сапожником. Тем более что руки у тебя ловки, и ремеслу ты уже почти выучился. Вот что, сынок, я же тебе добра хочу. Занимать чужое место также опасно, как садиться на чужую лошадь. Ведь она в любой момент тебя сбросить может, и окажешься у неё под копытами... Так что ни к чему тебе лезть наверх или жениться на принцессе.
Потом
Всего через несколько дней отец лежал и стонал, терзаемый страшным недугом. Язвы покрывали его тело с головы до ног, они проступали вокруг глаз и между волос, и было почти невозможно найти хоть небольшой непоражённый участок кожи. Мальчику Асеро они показались похожими на головы многоголового змея. Мать мазала их какой-то белой мазью, но та лишь чуть-чуть облегчала зуд и боль. Отец говорил, что это похоже на то, как если бы болезнь прошивала его изнутри, дёргая за нитки из боли.
Асеро как наяву представлял себе обнажённое распростёртое тело отца, которая мать с головы до пят мазала белой мазью, а тот временами проваливался в жар и бред. Оставив ненадолго отца, мать вывела маленького Асеро во двор и сказала снять тунику, чтобы она могла рассмотреть его на свету. Асеро немного стеснялся этого, всё-таки он был уже слишком взрослым мальчиком, чтобы обнажаться перед матерью, но пришлось подчиниться. "О боги!" -- прошептала мать.
– - "И у тебя тоже!". Пришлось и Асеро подставляться под кисть. А вечером отец твердил, что у него что-то с глазами и что он ничего не видит. Но было непонятно, действительно ли это так, или это бред.
На следующий день у самого Асеро уже был жар, и он временами проваливался в бред. И теперь страшные змеи тоже выскакивали у него в самых разных местах. И вокруг глаз, и в гортани (из-за этого было больно глотать пищу), и на дёснах, и даже на детородном органе, что было болезненней всего. Это и в самом деле напоминало, как будто кто-то время от времени дёргал его изнутри за нитки из боли. В какой-то момент даже показалось, что у него что-то появилось на глазу, но то ли действительно показалось, то ли быстро прошло, во всяком случае, зрение у него не пострадало.
В жару он бредил, видел какие-то узоры и цветы, потом он просыпался весь мокрый и мучимый жаждой. Время смешалось, дни и ночи спутались. Но потом страшная пытка прекратилась, и ему наконец-то стало легче. Новые оспины уже не появлялись, да и жар спал. Это значило, что наступил перелом. Поняв это, мать принесла ему немного кашицы с мёдом.
– - Мама, как отец?
– - спросил он.
– - Сынок...
– - всхлипнула мать, -- сынок... нет у тебя больше отца. Ты теперь сирота.
Это было как удар камнем по голове. Они теперь с матерью одни, и именно он, одиннадцатилетний мальчик, теперь единственный мужчина в доме. Конечно, в Тавантисуйю государство заботилось о вдовах, так что риска погибнуть от голода не было, но всё-таки это значило, что мать нельзя оставлять одну. Ведь многое в доме под силу только мужчине.
Отца похоронили в тот момент, когда Асеро лежал в бреду, так что для него похорон как бы и не было -- был отец, и нет его. От самого мальчика болезнь постепенно отступала. Стали отпадать корки, и в какой-то момент он уже смог выйти во двор. Тут его увидела тётка Фасолина, жившая пососедству. Она даже руками всплеснула:
– - Какой был хорошенький мальчик, а теперь... смотреть страшно! Он же теперь на всю жизнь рябой!
Асеро вопросительно посмотрел на мать:
– - Ничего страшного, зато он у меня умненький! И работящий. Рябины -- не беда. Найдётся умная, хорошая девушка, полюбит его и таким, а глупые нам не нужны.
Потом были выпускные экзамены в школе (увы, некоторых соучеников оспа тоже не пощадила, и в классе чувствовалась непривычная пустота), и после них была беседа с учителем. Они сидели на лавочке в саду, и Асеро сказал, что не поедет учиться дальше, он должен остаться с матерью, это его долг. И рассказал о словах отца, которые казались
ему теперь своего рода завещанием.Учитель внимательно посмотрел на него и сказал:
– - Но ведь, помимо долга перед семьёй, существует ещё и долг перед Родиной. Ты очень талантливый мальчик, Асеро. Правильно ли будет, если ты не направишь свой талант на службу Родине? Ведь учёные занятия -- это не блажь и не баловство. Как бы мы строили мосты и плотины, если бы не было инженеров и архитекторов? Если бы не медицинская наука, то как бы мы лечили болезни?
– - Отца так и не вылечили, -- мрачно сказал Асеро.
– - Но, может быть, сейчас где-то учится такой же мальчик, который станет лекарем и изобретёт такое средство, которое избавит нас от этой напасти. Может, этим мальчиком будешь даже ты.
– - Я не склонен к лекарском искусству.
– - Пусть так, но вполне может быть, что ты тоже сделаешь что-то, что спасёт многие жизни. И ты не можешь пренебрегать отпущенным тебе от природы даром. А если всё сложится неудачно для тебя... Что же, тогда ты вполне сможешь вернуться к отцовскому ремеслу. Родное селение всегда примет тебя обратно, тут ты не теряешь ничего.
Асеро молчал.
– - Пойми, Асеро, я вижу, что у тебя будет непростое будущее. Ты станешь инкой, Асеро.
Мальчик вздрогнул. Конечно, его учитель не имел в виду Сапа Инку, об этом не принадлежащий к роду сыновей Солнца и помыслить не мог, но для мальчика из далёкого горного селения и просто стать инкой казалось недосягаемой вершиной.
Ну а потом в родное селение приехал Горный Поток, и тут оказалось, что его мать ему единокровная сестра. Так что для мальчика больше не стояло вопроса о долге перед матерью, которая тоже ехала в столицу, да и вопрос, надо ли получать дальнейшее образование, решался сам собой.
Конечно, когда ему случалось сожалеть о своём выборе, он поневоле вспоминал отца. Вспоминал в Испании, когда, сгорая от стыда, сбегал из пиршественного зала в мокрых штанах, вспоминал и потом, когда ввязался в соперничество с Горным Львом. А вот на войне с каньяри он не колебался. Понимал, что всё равно бы воевал, пусть и в другом статусе. Но смерть в бою есть смерть в бою, и не важно, есть ли у тебя золотые серьги в ушах.
А вот на вершине власти решения принимать порой мучительно трудно. И бояться за свою жизнь и жизнь своих близких тоже не сладко. На фоне этого отец порой казался правым своей сермяжной правдой обувного мастера. Но только когда было изобретена прививка от оспы и начался проект по внедрению, Асеро был счастлив снять с себя вину перед отцом. Да и вообще был счастлив избавить свой народ от этого кошмара. Даже врагу он не пожелал бы тех "нитей из боли", память о которых не стёрлась за годы.
Впрочем, нося на голове алое льяуту с золотыми кистями, легко было думать, что отец ошибался, и ты оказался способными правителем, чьё имя войдёт в историю. А теперь, когда ты жестоко избит и опозорен, когда лишь чудом избежал смерти, поневоле начнёшь жалеть, что не послушался отца.
А может, он допустил какие-то ошибки с каньяри? Что-то недоучёл?
Война с каньяри куда сильнее выкосила его родной край, чем пресловутая оспа, и была куда жесточе. Юношей Асеро счёл своим долгом отправиться на войну, угрожавшую целостности и безопасности Тавантисуйю. Точнее, Асеро вызвался пойти добровольно, узнав про то, какая ужасная участь постигает тех инков, да и простых кечуа, попавших в руки мятежников. Впрочем, это ужасало любого честного тавантисуйца. Асеро уже тогда понимал, что у каньяри много обид на инков, и мог понять тех, кто убивает врага в бою, но никакими обидами нельзя было оправдать тех, кто глумился над уже беспомощными и безоружными пленниками, уродовал их и обращал в рабство, кто насиловал беззащитных и ни в чём не повинных девушек и женщин. Или в глазах каньяри принадлежность к народу, лояльному инкам, уже была виной, за которую можно без зазрения совести отнять не только всё имущество, но и честь, здоровье, саму жизнь? А если бы каньяри пробились к морю и христиане стали бы присылать им на помощь свои корабли с солдатами? Нет, конечно, Асеро считал замирить каньяри необходимым, но шёл воевать не только поэтому, но и потому, что хотел доказать себе, что он не трус и перед врагом не дрогнет. Да, прежний промах при испанском дворе ему простили, но он всё равно хотел доказать себе, что сам достоин этого прощения, что он может оправдать доверие в трудной ситуации, а значит, он может сам себя уважать.