Хозяйка города
Шрифт:
Это в сказках говорится, что чистосердечное признание облегчает меру наказания. Нет, ни капли. Разве что — приближает исход. Впрочем, иногда это тоже делает жизнь легче.
Следователь царапал что-то плохо пишущей ручкой на листе бумаги. Он не торопился, куда ему было торопиться. Белая лампа высвечивала чернильные строчки, и Надя не могла разобрать ни буквы, как ни щурилась.
Она играла со следователем в слова, пока не вымоталась совершенно. Он делал вид, что не устал, но костистые пальцы дёргали странные чётки, едва не разрывая металлические кольца.
Тлеющие апельсины —
В комнату вошли ещё двое. Надя видела только ноги в форменных брюках и начищенные ботинки. Заглядывать им в лица ей не хотелось. Следователь поднялся и вышел вместе с ними, и бормотание за дверью быстро заглохло.
Дверь снова открылась, и вошёл следователь. Хлопнул об стол толстой папкой с делом, но садиться не спешил. Надя подняла глаза: следом за ним в комнату вошла женщина в тонком летящем плаще. Неслышный стук каблуков по звукоизолирующему полу Надя ощутила всем телом.
Она села на место следователя, хотя и брезгливо поджала губы. Это было не самое приятное место, не самое приятное время — на часах с запястья пришелицы Надя рассмотрела время. Половина третьего ночи. Ещё пара часов, и над рекой займётся рассвет.
— Может быть, ты расскажешь им всё, чудовище?
Чёртовы жжёные апельсины. Мама принесла их с собой — так пахли её волосы и просторные рукава блузки. Вычерненные ресницы и высветленные губы.
Надя выдохнула и откинулась на спинку стула, чтобы сделаться подальше. От апельсинов — а может, от недосыпа — слезились глаза.
— О чём ты? Ничего не понимаю.
Прежде чем старые обиды рванули наружу, Надя успела увидеть на её лице испуганное нетерпение.
— Хватит ломать комедию! Ты понимаешь, насколько всё серьёзно? Ты не была там, а я была. Двадцать пять лет назад. Это жутко, можешь поверить. Он уничтожал нас! Почему ты ведёшь себя, как обиженный детсадовец? Ты обязана повзрослеть.
Надя не испугалась этой вспышки: разговоры на повышенных тонах, впрочем, как и холодные, сквозьзубные отговорки, для них были нормой.
— Я хочу вернуться в камеру, — сказала она, поймав взгляд следователя. — Я имею на это право после трёх часов допроса.
Он глянул на часы. Выполнять её просьбы он, конечно, не торопился, и Наде некому было жаловаться. Но чем больше они на неё давили, тем меньше ей хотелось сдаваться.
— Лучше бы вы начали с нами сотрудничать. Я бы посодействовал, чтобы вас отпустили под подписку.
Надя слишком устала, чтобы злиться.
— Я сотрудничала с вами, или вы не заметили? Я сама приехала на набережную, чтобы поймать фантом. А теперь вам что ещё нужно? Из этого застенка я точно никого не поймаю. — Она резко дёрнула головой, обозначая своё зажатое в угол положение.
Руки мамы лежали неподвижно — таких идеальных рук не было ни у кого во всём мире. Если не считать торжественной бледности и вовсе не торжественной дрожи.
— Нам нужна помощь другого рода, — выдавил следователь. Вымучил из себя по слову, как будто это его пытали,
а он мужественно держался.— И какого рода? — Надя смотрела исподлобья. Свет резал глаза, а от жжёных апельсинов некуда было деваться.
— Ваши преподаватели говорили, что у вас есть способность призывать сущности. Нам необходимо, чтобы вы привели фантом города в одно строго определённое место.
Закрыв на мгновение глаза, Надя представила, что рассвет уже занимается над серыми водами реки. Над обрушенной набережной. Какая же долгая ночь.
— Это невозможно. Вы же понимаете, что это невозможно, правда? — Она нервно рассмеялась. Мама царапнула длинными ногтями по столешнице. — Это как если бы в институте я решала квадратные уравнения, а вы бы пожелали: докажи теорему Ферма. Это невозможно и это опасно для жизни. Не только для моей.
Мама смотрела на неё, не отрываясь. Морщинки залегли у уголков её идеальных губ, на переносице, и тонкая паутинка подёрнула виски. Но всё равно это была та самая Вера, которую преподавательница биологии так легко назвала первой красавицей класса. Та Вера, которая вместе со своими друзьями-идиотами вызывала первый фантом. Она-то конечно знала, чем всё может обернуться теперь, потому и дрожали её пальцы. А вот Надя не знала, потому ей было проще.
— Не беспокойтесь, о своих жизнях мы как-нибудь позаботимся сами, — монотонно отозвался следователь.
Надя бросила взгляд на часы — маленькие золотые часики на мамином запястье — стрелка неугомонно ползла к четырём.
— Я имею право вернуться в камеру на следующие три часа. Протокол о защите прав подследственных. Знакомо?
— Правильно ли я понял, что вы отказываетесь сотрудничать? — безо всяких эмоций осведомился следователь.
Мама смотрела испуганно и зло. Даже не понять, чего больше в её взгляде: страха или злости.
— Правильнее и не бывает. — Надя протянула руки конвойному — кулаки сжаты, беззащитна тыльная сторона запястий. Пусть бы скорее зазвенел металл наручников. Даже это лучше, чем прожигающая ненависть этих двоих.
— Проводите её, — разрешил следователь после секундной заминки и кивнул Наде, как будто прощался с ней на вокзале. — Встретимся через три часа.
В общей зале, которая амфитеатром спускалась к трибуне, было непривычно пусто. Сабрина сидела в первом ряду, забросив ноги на соседний стул, и юбка широкими складками стекала к полу, обнажая загорелые щиколотки.
— Сегодня в восемь утра они позвонили в институт, — сказал Антонио, выключая телефон. Его шаги в пустых проходах между столами отдавались коротким эхом.
Она была непривычно медлительна, и десяток секунд потратила на то, чтобы расправить подол как следует. Но её медлительность обманчива — это Антонио прекрасно знал.
— И что это значит?
Плетёные браслеты на её руках, собранные на затылке волосы, голые загорелые руки.
Он встал, оперевшись кулаками на стол. Бессонная ночь пока что не давала о себе знать: в голове было светло и спокойно.
— Ли сказал, у них там есть аспирантка. Она давно сотрудничает с поисковиками, и вот сейчас собрала вещи и уехала. За ней даже выслали машину.