Хирург
Шрифт:
– Опять чего! Лежи ты спокойно. Мы на работе, и у нас есть о чем поговорить и без тебя. Иглу, что ли, взять покруче?
– Ну скажи же, длинный. Мне же интересно.
– Ну заткнись. Прошу же тебя, как человека.
– А ты со всеми так на операциях или только с друзьями?
– Полежишь в отделении, выяснишь.
– Ну не подонок?!
– Замолчи, пьяница, пропойца. От одного укола как захмелел! Оскорбляешь во время исполнения служебных обязанностей.
– Во-первых, у тебя сейчас не рабочее время. Ты сюда приехал – и это твое личное, а не служебное и время и дело.
– Не мое служебное.
– Молчу опять. Совсем не больно. Но ты совершенно неестественно себя ведешь.
– По-ошел опять. Во-первых, операция – это вообще неестественное занятие. А во-вторых, ты думаешь, естественно мне оперировать тебя?
– А ты и хирургию, наверное, выбрал, чтоб рисоваться можно было. А? Перед бабами.
– Володя, после расскажешь все, что хочешь. А сейчас все.
– Знаешь, Жень, кол мне на голове теши, но можно вести себя иначе. Скажем, интеллигентней. Скажем, не кричать на больных, на сестер. Есть у тебя стремление рисоваться, как подонку. Мне обидно, что ты становишься на один уровень с твоим бывшим шефом, судя по твоим рассказам о нем.
Мишкин наклонился, задвинул голову за занавеску, отделяющую мир оперируемого от оператора, и прошептал в ухо прямо: «Володька, мы не одни. Я на работе. А то наркоз дам. Ты ж совсем пьян, алкаш».
Некоторое время операция шла в молчании.
– Тебе не больно?
– Как тебе сказать. Радостного не много, но терпеть можно. Тебе-то что? Ты делай свое дело. Остальное тебя не заботит все равно.
– Ты думаешь, что если ты сейчас страдаешь, то все тебе можно? Тоже ведь гусь не из последних. Лежишь и судишь с пьедестала. Откуда у тебя такое высокомерие? Черт! Здесь плохо зашили.
– Не расслышал последнее.
– Последнее и не тебе. Дай еще такую иголку с ниткой. Перешью.
– Я ж не слышу, Женя. Мне же тоже интересно.
– Перебьешься.
– А все-таки я сейчас страдаемое – говори со мной деликатней.
– Дай нам работать. Совсем опьянел. Ей-Богу, я сейчас дам наркоз. Чтоб я еще когда-нибудь оперировал близких. Ни за что! Он же, негодяй, не боится меня. Я для него не хирург.
– Это мне, что ли, наркоз? Мне ж не больно. Я против. Просто тебе, как и всегда впрочем, неприятно слушать замечания в твой адрес. И вообще, то-се, пятое-десятое.
– Наконец-то ты нашел время и место. Ну, сейчас, по-моему, хорошо ушито. Хорошо.
– И было хорошо и сейчас хорошо мне. Не болит. Долго еще?
– Ты спешишь?
– А ты остришь? Вот видишь – почувствовал наконец себя начальником над товарищем.
– Тамбовский волк тебе товарищ. Были мы с тобой товарищами.
– А ты в палате тоже будешь мне начальником?
– Дай-ка кетгут еще. Здесь перевяжем. Угу, спасибо. Теперь можно и кожу зашивать. Шелк дай, пожалуйста. «Пусть бегут неуклюже пешеходы по лужам и вода по асфальту рекой…»
– Женька, а я так и подозревал, что ты на операции весь из себя такой интеллигентный, строишь интеллигентного, выпендриваешься, и если поешь, то детские песенки, – очень интеллигентно.
– Надоел, дайте ему наркоз.
– Какой наркоз – не дамся. Ничего не болит.
– Не дашься! А мы тебя не спросим. У нас средство есть. Все. Заклеивай. Везите его в палату. «…И неясно
прохожим в этот день непогожий, отчего я веселый такой».– Нет, нет. Никакого наркоза.
Мишкин вышел из операционной, в дверях остановился и стал картинно сбрасывать перчатки, не помыв их предварительно, как обычно:
– От наркоза милую. Жить будешь!
Приехал Филипп.
Мишкин. Навестить товарища надо, Филя?
– Что делать. Официальная обязанность товарища требует сочувствия и проявления сожалительных тенденций.
– Хорошо говоришь. Документ какой читал?
– А я, милый, и без документов в любом стиле говорить могу. А тебя, дурака, удивить и вовсе легко.
– Ну давай, давай, Филек, удивляй.
– Ну пойдем к брату во страданиях. Где он лежит то?
– Где. Вестимо, в кабинете моем. Знаешь, ему, оказывается, перед операцией, по блату, дали лишнюю, усиленную дозу наркотика. Ну совсем был пьян. Надрался до чертиков. Как обычно, он губы выпячивает, говорит скандированно свои эти «то се, пятое десятое». Я уж потом ругал сестру. Ну и как всегда: «Я хотела как лучше». Почему все думают, если что положено, то по блату, своим надо чуть больше. Дикари.
– Ну напился человек. Зря ругал. Так бы и я пришел к тебе на какую нибудь операцию. Да еще лежать в кабинете, одному. И телефон есть? Я «за».
– У нас так мало привилегий и льгот, вернее, их совсем нет, что мы их сами себе создаем. Упустить такой случай! – положить товарища в кабинет, не в рамках всеобщего уравнения, – не мог упустить. Даже, может быть, ему этого и не надо.
Вошли в кабинет.
– А-а! Сам товарищ Гусев! Приехал проявить? Правильно. Рад, что не могу отплатить тем же.
Филипп. Не радуйся – все будет. Время быть здоровым – время болеть. Бог поможет, и дождешься – отплатишь тем же.
Женя. Глядя на твою патологическую здоровость, – тьфу-тьфу, не сглазить, – не думаю, что смогу когда-нибудь тебе услуги подобного рода оказывать. Впрочем, ты тоже начал бегать «трусцой от инфаркта» – появилась надежда, что заболеешь.
Володя. Должен тебе сказать, Филл, что Мишкин тут «балшой началник» и потому пижонство разводит сверх меры всякой. Ну, ужо погоди. Выпишусь, уйду из-под его начала, тогда ужо.
Филипп. А что и как? Я-то здоров. Он мне не страшен. Могу пока заняться.
Володя. И не скажешь. Тонко все делает. И пижонство хоть и грубое, но тонкое, с тонким пониманием своего места в этом мире.
Женя. Ну, все анекдоты вспомнили? Как заговорил сегодня. А еще вчера смеяться не мог. Говорил – отстань. Даже правду-матку в глаза не резал. Только покряхтывал.
Володя. И это было. Я тебе всю правду еще никогда не говорил.
Филипп. И не надо. В желании всегда говорить правду в глаза есть немалая доля презрения к людям.
Володя. Пошел, пошел нести. Я и тебе еще скажу.
Женя. Про то и речь.
Филипп. Пользуешься своим немощным состоянием и говоришь что угодно? Так, стало быть?
Володя. Это уж…
Женя. А все у него отчего – от хилости. А хилость отчего? – то бассейн, то йоговатая гимнастика, то лыжи – вот и стало здоровьечко слабым, хилость появилась. И у тебя от твоего тоже скоро будет. А все от безделья. От безделья и жажда чуда появляется.