Хирург
Шрифт:
– Бедная женщина! Конечно, несчастная. Высыпай. Ну, опускай. Сразу и назад. А тебе не все ли равно, какая женщина актриса. Тебе б, Хазбулат, была б красивая.
– А на экране все равно не поймешь – какая она. А если поймешь – какая же она артистка. Ставь здесь. Давай накладывать. Осторожней! Длинные палки эти не бери.
– А ты пойми. Проанализируй.
– Ну, Мишкин. Я ж по складу мышления художник, художественный тип мышления. Это Марина Васильевна пусть анализирует. Она критик, она мыслитель разумный, ученый. Я вижу и говорю образами женских
– Господи! Ну загнул! Художник. Говно ты, а не художник – «образы женских тел на экране». Я и не пойму даже, что это.
– Вот и анализируй. Ведь и по физиологии так же: художественный тип мышления, художник – не может проанализировать, он видит, видит больше, чем другие, и выдает образы. А ученый, критик – тот анализирует, толкует, объясняет то, что художнику увидеть удалось.
– Зануда ты, Онисов. Вот ты и есть уникум. Какой ты художник – разве что «женских тел на экране». Наложи анастомоз на кишку красивый, тогда и образы создавай.
– Вон бежит уже твое женское тело без экрана. Пойду той кучей займусь, пока ты разберешься с ней. И наложи носилки пока полностью.
– Евгений Львович! Гень, я отдала. Понесли.
– Неудобно, Нина. Почему вдруг. Что говорить-то будут! Неловко. И не переодеваясь.
– Ты тоже, я вижу, не только не переоделся, но даже наоборот. В галстуке, в светлой рубашке я тебя впервые вижу, и вижу на субботнике.
– Это я играюсь, и оделся так принципиально. Но никто и внимания не обратил.
– Неужели ты такое значение придаешь одежде, что с ней может быть связана хоть какая нибудь принципиальность? Так ведь ты будешь делать вид, что тебе лень переодеваться на официальный прием. Э-э, друг мой. Вот где слабинка-то.
– Короче, иди и посиди у меня в кабинете. Я скоро освобожусь.
– Смотри, какой костер, Геня! Доски какие. Жалко.
– А куда их деть?
– И все побросали работу. Смотри, Эугений, как потянуло народ на тепло.
– А почти всё уже снесли. Сейчас кончать будем. Иди, я тебе говорю, ко мне в кабинет и жди там.
– Слушаюсь, Гений. Если никого нет, это тебе будет удобно? – Нина побежала к корпусу, а Мишкин подошел к своим, которые стояли около костра.
– Чем отличается человек от животного? – спросил Илющенко.
– Многим, – мрачно буркнул Мишкин, а потом добавил: – Всем.
– Человек смеяться может, плакать, и к огню его тянет. Животное не смеется, не плачет, а огня боится. Правда?
– Правда, правда, – тихо сказала Марина Васильевна. – Давайте кончать на сегодня. Сейчас догорит, и расходитесь. Время уже. Будем по традиции пить в конце субботника?
Агейкин. Я всегда «за».
Онисов. Я нет.
Наталья Максимовна. Мне домой надо.
Илющенко. Как прикажете.
Марина Васильевна. Скучные вы, ребята. Ну ладно. Зарплату получите.
Наталья Максимовна. А разве сегодня будут давать? Суббота же.
– Субботник же. И бухгалтерия работает, и банк. Субботник всюду. Начальство всюду. Смотрят, проверяют. У завода даже траву для начальства зеленым покрасили. Так что и деньги
привезли. Да вон и очередь уже – все знают. – Марина Васильевна показала на флигелек, где располагалась хозчасть больницы и находился кассир.Наталья Максимовна. Ох, хорошо! Побегу возьму.
Агейкин (кричит вслед). Наташа! Мне тоже очередь займи.
Мишкин. Это как траву покрасили? Испортится!
Марина Васильевна. Зато видят – убрано, хорошо, чисто, красиво, за угол не завернут, не посмотрят, что там.
Мишкин. Ну дела! Нет уж, я лучше десятку одолжу до понедельника у кого нибудь. Не люблю очереди. Не буду стоять.
Марина Васильевна. Пойдем со мной. Тебе дадут без очереди. Ты у нас человек уважаемый.
Мишкин. Нет, нет. Не пойду. Неудобно и не хочу. Равенство так равенство. Очередь для всех. Одалживаться! Лучше мне десятку до понедельника вы одолжите. Одалживаться можно лишь денежно. Сами говорили. Помните?
Марина Васильевна. Как хочешь, Евгений. Когда ты перестанешь выпендриваться и начнешь нормально жить? Дам я тебе десятку. Одалживайся у меня. Как с тобой Галя управляется?! Все равно сейчас помощи нахлебаешься.
Мишкин пошел к себе в кабинет.
– Сейчас, Нина. Помою руки и пойдем.
– Пойдем к Володе, выпьем у него мои богатства.
– Давай. У меня десятка есть. Частично она мне для дома нужна, а частично можем купить какую нибудь заедку.
В дверь постучали.
– Евгений Львович, можно к вам?
– Конечно, Валентина Степановна, всегда. Что случилось? Это доктор, анестезиолог, помогает нам иногда. А Валентина Степановна наш вождь, заведующий райздравом.
– Ваш вождь! Но, как всегда, мне ваша помощь и совет нужны.
– Всегда готов. Заболели?
– Не я. У дочери живот болит. Я привезла ее. – Открыла дверь. – Катюша, зайди. – Вошла девочка лет пятнадцати. – Расскажи Евгению Львовичу, что болит у тебя. Днем вчера заболело у нее. Ну, рассказывай. Ночь, правда, спала хорошо. Но сегодня болит по прежнему.
– Пусть она сначала сама расскажет.
– Конечно. Ну что же ты, Катя.
Девочка стала рассказывать, когда она заболела, где болит, что она чувствует при этом, как развиваются ее ощущения. Мать иногда вступала с уточнениями.
Потом девочка легла на диван, и Мишкин стал ее осматривать, ощупывать, задавать еще вопросы…
– Что вам сказать, Валентина Степановна. Живот мягкий, болезненность умеренная. Аппендицит есть, но чтоб считать его горящим… Сомнительно. А кровь вы ей сделали?
– Лейкоцитоз восемь тысяч.
– Ну вот и аппендицит такой. Аппендицит есть, конечно. Но с ходу делать не стоит. Не гнойный. Тут деструкции нет. Давайте посмотрим до завтра. Положим ее в отделение. А если что – меня вызовут. К тому же сразу после субботника не стоит. Руки наши… Без особой нужды, без экстренности, лучше не лезть в живот.
– Ну хорошо, Евгений Львович. Договорились. Я ее укладываю, а потом мы созвонимся, решим, что и как.
– Договорились. Вы на машине, Валентина Степановна?