Хирург
Шрифт:
– Вестимо. Ну, извини.
– Будьте добры, дайте, пожалуйста, два пирожка с мясом и, если не трудно, два стакана рислинга.
Сзади тихий и, наверное, пьяный голос:
– Слово в простоте не скажут: пожалуйста, будьте добры, если не трудно – обнаглели совсем.
Мишкин засмеялся. За столиком сидели два парня и тоже пили вино. Да ведь по виду разве скажешь, что за парни. Обычные, как миллионы вокруг. Мишкин снова засмеялся.
– Ты что смеешься?
– А ты не слыхал?
– Что? Нет. Ничего не слыхал.
– Да так. Слово и дело сошлись, по моему. Пойдем сядем.
ЗАПИСЬ ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
– Алло. Это Мишкин говорит. С кем я говорю?.. А, Наталья Максимовна. Наташа, ну как вы там, собираетесь? Приготовили все рисунки? На улице дождик. Возьмите что нибудь рисунки завернуть.
Мишкин повесил трубку, вошел в комнату. Галя причесывалась.
– Ну ладно тебе. Кончай. Поедем уже.
– Женечка, ну не дергайся. У нас еще много времени. Однако Мишкин, по видимому, все равно нервничал. Он в уме проигрывал все, что ему придется говорить. Когда он докладывал на обществе случай абсолютно ясный – он, конечно, меньше волновался. Там было ясное дело. Эмболия легочной артерии – это смерть. Тут все решается за тебя. Надо использовать все, чтобы попытаться спасти. И он это делал. Он, можно сказать, не был активным участником. Он был ведомым обстоятельствами. Не мог же он просто смотреть, как человек умирает. Кто может на это что нибудь возразить. И выступления в прениях после его сообщения, естественно, носили комплиментарный характер, и лишь некоторые добавляли в крайнем случае: а вот мы, когда тоже… а не лучше ли было бы… и т. д. Но поскольку ни у кого не было успешных удалений эмбола из легочной артерии, то и выступления такого характера переходили тоже в панегирический стиль. Лишь один профессор выступил, что хорошо бы предварительно сделать рентгеноконтрастное исследование легочных сосудов и тогда диагностика была бы абсолютно точной, и привел в пример собственную методику и продемонстрировал снимки. В своем заключительном слове Мишкин и сказал, что показаны очень интересные и хорошие снимки, что очень интересная и хорошая методика, в тех случаях, когда диагноз остается неясным, что в своей дальнейшей работе он, безусловно, если позволят обстоятельства и время, прибегнет к… и так далее и так далее.
Но в тот раз все было ясно. А сейчас он предлагает методику операции, которая должна заменить несколько других, царствующих ныне, которым посвящены не одна диссертация, не одна монография, которые широко рекомендуются практическим хирургам, в том числе и Мишкину, и авторы которых и проповедники которых, профессора, будут сидеть в первых рядах среди членов общества, слушателей Мишкина.
Конечно, будешь нервничать. Кто он такой!
Мишкин молча шел рядом с Галей, и начинались обычные его душевные биения, когда он начинал во всем винить себя и ругать Галю, а это случалось всегда, если что-то происходило в отделении, начиная от украденного кем-то куска торта у больного или книжки у больной до осложнений или смертей после операций. Он начинал метаться и говорить, что это его вина, что он либо не указал, либо недоглядел, либо распустил, либо не сделал. «Я виноват, я виноват», – начинал он довольно бессмысленно и тупо стенать. Марина Васильевна говорила ему в таких случаях: «Прекрати свои истерики. Брось беспрестанно виниться – так же не воспитаешь». А он отвечал, что надо не воспитывать, а учить. «Как же ты их учишь, – говорили ему, – когда ты сам все делаешь, нужно же и для учебы тоже, чтобы все твои сотрудники и помощники работали, ты не должен их подменять». А он как-то переходил на другие рельсы и говорил: «Если я что-то делаю за своих коллег, от санитарки до врача и до жены, – это прежде всего им плохо, потому что я обхожусь без них, я научился обходиться без них, мне прибыло, а у них убыло. Сначала начинаешь обходиться без одного, потом без другого. Сначала без бытовых услуг, а потом и без главных. Становишься самостоятельным и независимым и от любви и от забот». Вот и говори с ним.
Вот и сейчас он шел и думал: «А не зря ли я все это затеял, а не от гордыни ли я все это затеял? Пусть хорошие результаты, пусть мне кажется, что так более надежно и радикально мы убираем все возможные разбросанные в ближайших тканях опухолевые островки, невидимые метастазы, пусть мне кажется, что подобное сшивание кишки более надежно, чем предлагавшееся присутствующими на обществе диссертантами и сценаристами, их книгами и фильмами, – пусть, но если это всего лишь желание выступить от суетности и гордыни – не ждет ли меня возмездие». Все изыски, стенания и поиски прошлой русской литературы поднимались на поверхность его души и
бушевали в нем сейчас на улице, как и всегда в отделении.Проходящая мимо машина обрызгала Галю. Она остановилась привести в порядок чулки, – не идти же в хирургическое общество с заляпанными чулками, когда муж выступает. А он, муж, стал шипеть: «Думай, когда ходишь. Надо идти подальше от края. Думать надо, когда машина идет навстречу».
– Женечка, почему я должна думать об этом? У меня и без этого есть над чем подумать. Ну обрызгали! Подумаешь.
– Может быть, ты и права. И мне, наверное, надо было отойти.
Они подошли к условленному месту, и одновременно подошел больничный микроавтобус, а вернее, крытый микрогрузовик. Впереди сидела Марина Васильевна.
– А вы чего? – по видимому не очень задумываясь над отточенностью формулировок, брякнул Мишкин.
– Ну не негодяй ты, Евгений. Спасибо хоть сказали бы главному врачу. Да и я куда же без вас денусь? На хирургии только и держусь в главных врачах. Без вашей хирургии мне бы уже давно осточертела и работа эта, и должность.
Мишкин опять задумался и стал вспоминать, как Марина Васильевна бросает работу и прибегает в операционную, когда поступает какой нибудь экстренный тяжелый больной. Он вспомнил, как месяц тому назад Банкин делал трепанацию черепа девочке, попавшей под машину, а Марина Васильевна стояла и держала голову девочки в нужном положении все полтора часа операции. И, как всякий, так сказать, практический хирург, ругала нашу организацию здравоохранения, которая не может обеспечить элементарным оборудованием все больницы. «Виданное ли дело, – ругалась по хирургически она, – чтобы человек в операционной без толку стоял и просто держал полтора часа, хотя нужен-то всего специальный стол с подставкой. Хорошо, есть лишний человек в операционной – главный врач». Мишкин тогда посмеивался над ней и говорил: «Если заведующий отделением может бегать на улицу и подключать баллоны с кислородом, почему бы главному врачу не подержать в руках полтора часа больной голову».
И им обоим было ясно, что кислород может подключить любой человек, и врач и сестра любая, – лишь бы посильней был, тогда полегче, а голову держать мог и вовсе кто угодно, кто ближе. И обоим было ясно, как противно ходить и просить кого то, а тем более приказывать и иногда выслушивать объяснения, что положено каждому данному советскому служащему и члену профсоюза за ту заработную плату, которую он получает, и о круге обязанностей, которые он за эти деньги должен справлять, и о тех правах, которые ему обеспечивают ежемесячные профсоюзные взносы.
Сколько раз он собирался изменить поведение и вспомнить манеру управления своего бывшего начальника, но потом начинал думать, что результаты у него в отделении были лучше, чем там, в клинике, «вверенной его начальнику для руководства и управления», – и успокаивался.
А главный врач почему-то начинала говорить, что во главе департамента, в частности больницы, должен находиться все таки не специалист, а просто чиновник, так как чиновник не имеет своего специального мнения и вынужден прислушиваться к специалистам – поэтому у него, у чиновника, кругозор, а когда во главе департамента специалист – он и сам все понимает, кругозор его сужается до точки зрения. А Мишкин ей тогда ответил: «А вдруг чиновник возомнит себя специалистом?» И оба соглашались: «Тогда плохо».
А рядом в тот раз стоял Агейкин, и он тоже включился: «Извиняюсь, но точка зрения, понимаете, и именно своя точка зрения, необходима для правильного руководства». Он уже сейчас у них профорг.
Тут они приехали. Пошли в зал.
Игорь стал развешивать картинки с этапами операции. А Евгений Львович, Марина Васильевна и все остальные пошли и сели на места. Мишкин сел с краю, чтобы легче было выходить.
– Женя, а зачем ты ребят вписал в соавторы? Ведь это ты, и только ты, все сделал, и придумал, и выполнял, и больных из рук не выпускал.
– Знаете, Марина Васильевна, надо, во первых, людей стимулировать не только вашими благодарностями. А денег мы с вами не можем дать, правда ведь?
– Ты совершенно неправ. Это неправильное воспитание. Хочешь, что ли, себя противопоставить своему экс шефу? А воспитаешь паразитизм.
– Опять вы о воспитании. Воспитывать надо в детстве. Да и аттестация скоро будет, это им поможет получить категорию. А это уже деньги. Пусть пятнадцать рублей, а деньги. А сытые работают лучше.
Когда Мишкин доложил, некоторые из корифеев задали вопросы. Лишь один профессор задавал вопросы точные, сводившиеся к главному – как делать. Этими вопросами Мишкин был доволен.