Чтение онлайн

Вдруг лицо её засветилось. Кончиком языка она провела по губам.

– Господин, это вы?
– произнесла она нежным голосом. Она сделала ещё шаг, сжавшись, готовая отскочить.

– Господин?
– переспросила она глухо.

– Да.

– Входи!

Наступил день. Зорба вернулся и курил, сидя перед хижиной, посматривая на море. Похоже, он меня ждал.

Как только я появился, он поднял голову и пристально посмотрел на меня. Его ноздри затрепетали, как у борзой. Старый грек вытянул шею и глубоко потянул носом, как бы принюхиваясь ко мне. Вдруг лицо его засияло, словно он учуял запах вдовы.

Зорба медленно

поднялся, улыбнулся во весь рот и протянул руки.

– Благословляю тебя!
– сказал он.

Я лежал, закрыв глаза, слушал, как море спокойно вздыхало в убаюкивающем ритме, и чувствовал себя чайкой, покачивающейся на волнах. Вот так, нежно укачиваемый, я погрузился в сон. Снилась мне громадная негритянка, сидящая на корточках прямо на земле, казалось, что это был какой-то античный замок циклопов из чёрного гранита. В тоске я кружил вокруг неё, пытаясь найти вход. Ростом я был не больше пальца её ноги. Внезапно, обходя её пятку, я увидел какую-то чёрную дверь, похожую на грот. Послышался низкий голос, приказавший войти. И я вошёл.

К полудню я проснулся. Заглянувшее в окно солнце залило простыни ярким светом и так сверкнуло в небольшом зеркальце, висевшем на стене, что казалось, оно разлетелось на тысячу осколков.

Приснившаяся во сне огромная негритянка вновь пришла мне на ум, я снова закрыл глаза, море шептало, и мне стало казаться, что я счастлив. Тело моё было лёгким и удовлетворённым, наподобие какого-то животного, которое, проглотив добычу, облизывалось, вытянувшись на солнце. Мозг мой, как и тело, насытившись, отдыхал. Казалось, он нашёл удивительно простой ответ на самые мучительные вопросы.

Вся радость прошедшей ночи нахлынула на меня, обильно орошая ту землю, на которой я был. Вытянувшись с закрытыми глазами, я чувствовал, что моё существо куда-то проваливалось. Этой ночью я впервые ясно ощутил, что душа тоже плоть, более подвижная, может быть, более прозрачная и свободная, но всё же плоть. А плоть в свою очередь является душой, слегка дремотной, изнурённой длинной дорогой, перегруженной тяжким опытом.

Почувствовав упавшую на меня тень, я открыл глаза. Стоя на пороге на меня смотрел довольный Зорба.

– Не просыпайся, мальчик мой! Не просыпайся… - тихо говорил он мне с материнской нежностью.
– Праздник ещё продолжается, спи!

– Я уже выспался, - возразил я, вставая.

– Приготовлю тебе гоголь-моголь, - сказал Зорба, вздыхая, - это восстановит силы.

Не ответив, я выбежал на пляж, бросился в море, потом стал обсыхать на солнце. В носу, на губах, на кончиках пальцев я ещё чувствовал какой-то нежный настойчивый запах флёрдоранжа, или лаврового масла, которыми критские женщины умащивают свои волосы.

Вчера вдова срезала охапку цветов апельсинового дерева, чтобы сегодня вечером отнести Христу, прийти в час, когда сельчане танцуют под серебристыми тополями на площади, и церковь в это время будет пустой. Иконостас над её постелью был весь в цветах лимона, между цветами виднелась скорбящая Богоматерь с большими миндалевидными глазами.

Зорба подошёл и поставил передо мной чашку с гоголь-моголем, два больших апельсина и маленький пасхальный кулич. Прислуживал он бесшумно, счастливый, будто мать, заботящаяся о своём сыне, вернувшемся с войны. Старик грек посмотрел на меня ласкающим взглядом и собрался уходить.

– Пойду поставлю несколько столбов, - сказал он.

Я спокойно жевал на солнцепёке, чувствуя

себя непомерно счастливым, будто плыл по прохладному зеленоватому морю. Я, словно животное, позволил ликовать всему своему телу, с ног до головы. Только иногда с восторгом смотрел я вокруг себя, заглядывая в себя, дивясь чуду мироздания.

Я снова закрыл глаза.

Внезапно я поднялся, вошёл в нашу хижину и взял рукопись «Будды». Наконец-то она закончена. В финале Будда, лежа под цветущим деревцем, поднимает руку и приказывает пяти его стихиям - земле, воде, огню, воздуху, разуму - раствориться. Прочитав это, я понял, что больше не нуждаюсь в этом тревожном образе; в знак того, что я как бы закончил свою службу у Будды, я тоже поднял руку и приказал Будде раствориться во мне.

Поспешно, с помощью всемогущих слов-заклинаний, я опустошил своё тело, душу и разум. Ожесточённо нацарапывал я последние слова, испуская последние крики, и внизу толстым красным карандашом начертал свое имя. Всё было кончено.

Толстой бечёвкой я крепко перевязал рукопись, испытывая странную радость, будто мне удалось связать по рукам и ногам какого-то грозного врага, может быть, так радуются дикари, когда связывают своих любимых усопших, чтобы те не смогли, выйдя из могил, превратиться в привидения.

Прибежала маленькая босоногая девочка. На ней было жёлтое платье, в ручонке она сжимала красное яйцо. Она остановилась и в страхе смотрела на меня.

– Чего тебе?
– спросил я с улыбкой, чтобы придать ей смелости.
– Ты чего-нибудь хочешь?
– Она засопела и слабым, задыхающимся голосом ответила:

– Мадам послала сказать тебе, чтобы ты пришёл. Она в постели. Это ты Зорба?

– Хорошо, я приду.

Я переложил красное яйцо ей в другую ручонку, и она убежала.

Я поднялся и отправился в путь. Деревенский гул постепенно приближался; нежные звуки лиры, крики, выстрелы, весёлые песни. Когда я вышел на площадь, парни и девушки, готовясь танцевать, собрались под тополями, покрытыми свежей листвой. Вокруг на скамьях, опираясь подбородками на трости, расселись старики и наблюдали. Несколько позади стояли старухи. Среди танцоров, с апрельской розой за ухом, возвышался знаменитый лирник, Фанурио. Левой рукой он прижимал к коленям свою лиру, пытаясь смычком, зажатым в правой руке, водить по звонким струнам.

– Христос Воскресе!
– крикнул я, проходя мимо.

– Воистину Воскресе!
– отвечал мне радостный гул.

Я бросил быстрый взгляд. Хорошо сложенные парни с тонкими талиями надели панталоны с напуском и головные платки, бахрома которых спадала на лоб и виски, наподобие завитых прядей. Девушки с повязанными вокруг шеи монистами и белыми вышитыми платками, опустив глаза, дрожали от нетерпения.

Кто-то спросил:

– Ты не останешься с нами, господин?

Но я уже прошёл мимо.

Мадам Гортензия лежала в большой кровати, которая, единственная, оставалась ей верна. Щёки её пылали от лихорадки, она кашляла. Едва увидев меня, она жалобно завздыхала:

– А Зорба, где же Зорба?

– Плохи дела. С того дня, как ты заболела, он тоже свалился. Он смотрит на твою фотографию и вздыхает.

– Говори, говори ещё… - шептала бедная русалка, закрывая глаза от счастья.

– Он послал спросить у тебя, не нужно ли тебе чего. Сегодня вечером он придёт, несмотря на то, что сам едва таскает ноги. Он больше не может перенести разлуку с тобой.