Грек Зорба
Шрифт:
– Маленький монах!
– пробормотал я, задрожав, - маленький, белокурый монах отца Дометиоса!
На дверях святилища, обутый в красные сандалии, размахивал крыльями и сверкающим обнажённым мечом архангел Михаил.
– Архангел Михаил!
– вскричал монах.
– Пошли гром и молнии, сожги их всех! Архангел Михаил, не поленись, выпрыгни из своей иконы! Подними свой меч и ударь! Разве ты не слышал выстрела?
– Кто его убил? Кто? Дометиос? Говори, бородатый чёрт!
Монах вырвался из рук Зорбы и упал ничком к ногам архангела. Он надолго замер, вытянув шею, выпучив глаза и раскрыв рот, будто кого-то подстерегая.
Вдруг
– Я их сейчас подожгу!
– заявил он с решительным видом.
– Архангел пошевелился, я видел, он дал мне сигнал!
Захария подошёл к иконе и прижался толстыми губами к мечу архангела.
– Слава Богу!
– сказал он.
– Мне полегчало.
Зорба вновь схватил монаха за руки.
– Иди сюда, Захария, - сказал он, - пойдём, ты сейчас сделаешь то, что я тебе скажу!
И повернувшись ко мне, добавил:
– Дай мне денег, хозяин, я сейчас сам подпишу документы. Там одни волки, ты же ягнёнок, и они тебя съедят. Позволь мне сделать это. Не беспокойся, я крепко ухватил этих заплывших жиром толстяков. В полдень мы отсюда уйдём, унося лес в кармане. Пошли же, старина Захария!
Они, крадучись, двинулись к монастырю. Я же остался гулять под соснами.
Солнце было уже высоко, на листьях искрилась роса. Из-под моих ног вылетел скворец и, усевшись на ветку дикой груши, стал, подрагивая хвостом и глядя на меня, щёлкать клювом. Потом он два-три раза насмешливо просвистел.
Сквозь сосны я заметил сгорбленных монахов, выходящих рядами во двор; на плечах их висели чёрные покровы. Служба закончилась, и они шли теперь в трапезную.
«Какая жалость, - думал я об этом пейзаже и монастыре, - что такая строгость, благородство будут отныне лишены души!»
Усталый, не выспавшийся, я растянулся на траве. Кругом благоухали дикие фиалки, дрок, розмарин и шалфей. Изголодавшиеся насекомые, жужжа, словно пираты, набрасывались на цветы, высасывая мед. Вдали сверкали безмятежные горы, они как будто двигались в дрожащих испарениях земли, согретой пылающим солнцем.
Умиротворённый, я закрыл глаза. Сдержанная, таинственная радость овладела мной, казалось, что всё это зелёное чудо, окружавшее меня, было раем, с его свежестью, прозрачностью и каким-то лёгким опьянением.
Все это как бы олицетворяло Бога, который каждое мгновение меняет свой облик. Счастлив тот, кто может узнать его под любой маской! Иногда он - стакан холодной воды, иногда - сын, прыгающий на ваших коленях, околдовавшая вас женщина или просто утренняя прогулка.
Постепенно всё вокруг меня, не изменяясь внешне, превратилось в чудесное видение. Я был счастлив. Земля и рай явили себя единым целым. Жизнь показалась простым полевым цветком с большой каплей мёда в сердцевинке, душа - дикой пчелой-добытчицей.
Внезапно меня грубо вырвали из этого блаженного состояния. Позади себя я услышал шум шагов и шёпот. В ту же минуту радостный голос произнёс:
– Хозяин, мы уходим!
Возле меня очутился Зорба с дьявольским блеском маленьких глаз.
– Уходим?
– спросил я с облегчением.
– Всё закончено?
– Всё!
– ответил Зорба, похлопав по карману куртки.
– Он у меня здесь, этот лес. И пусть он принесёт нам удачу! Вот они, семь тысяч монет, которые у нас сожрала Лола!
Он достал из внутреннего кармана пачку ассигнаций.
– Возьми их, - сказал он, -
плачу свои долги, теперь мне не стыдно перед тобой. Там же чулки, сумки, духи и зонтик мадам Бубулины и даже арахис для попугая! И сверх всего халва, которую я принёс тебе!– Дарю их тебе, Зорба, - сказал я, - пойди, поставь свечку, такую же, как ты сам, Богородице, которую ты так обидел.
Зорба повернулся. Навстречу ему вышел в позеленевшей грязной расе и стоптанных сапогах отец Захария. Под уздцы он держал двух мулов. Зорба показал ему пачку денег.
– Мы поделимся, отец Иосиф, - сказал он.
– Ты купишь сто килограммов трески и съешь их, старина мой несчастный, ты съешь столько, что переполнишь брюхо, станешь блевать и будешь, наконец, свободен! Давай руку.
Монах схватил засаленные ассигнации и спрятал их на груди.
– Я куплю керосину, - сказал он.
Зорба понизил голос и наклонился к уху монаха.
– Нужно, чтобы была тёмная ночь, все должны спать, хорошо бы дул сильный ветер.
– Зорба давал наставления.
– Обольёшь стены с четырёх углов. Потом останется только намочить в керосине тряпки, лоскуты, паклю, в общем, всё, что сможешь найти и поджечь. Ты понял?
Монах трясся.
– Да не дрожи ты так, старина! Разве архангел не дал тебе такой наказ? Только керосин, много керосину!.. И будь здоров!
Мы вскочили в седла. Я бросил последний взгляд на монастырь.
– Ты хоть что-нибудь узнал, Зорба?
– спросил я.
– Насчёт выстрела? Не порть себе кровь, хозяин. Захария прав: Содом и Гоморра! Дометиос убил маленького красивого монаха. Вот и всё!
– Дометиос? Почему?
– Нечего в этом копаться, говорят тебе, хозяин, здесь только отбросы и зловоние.
Он повернулся к монастырю. Монахи выходили из трапезной, склонив головы и, скрестив руки, они шли в свои кельи.
– Прокляните меня, святые отцы!
– крикнул Зорба.
19
Первой, кого мы встретили, ступив ногой на наш пляж с наступлением темноты, была съёжившаяся перед нашей хижиной Бубулина. Когда при свете лампы я увидел её лицо, мне стало страшно.
– Что с тобой, мадам Гортензия? Ты заболела? С той минуты, когда в её сознании поселилась великая надежда на замужество, наша старая обольстительница потеряла всю свою непостижимую и подозрительную соблазнительность. Она пыталась стереть всё своё прошлое, отбросить яркие перья, которыми украшала себя, обирая пашей, беев и адмиралов. Старая русалка мечтала только о том, как стать добропорядочной женушкой, соблюдающей приличия. Честной женщиной. Она больше не красилась, не наряжалась, словом, распустилась.
Зорба не открывал рта. Нервно подкручивая свежеподкрашенные усы, он зажёг плиту и поставил кипятить воду для кофе.
– Злодей!
– вдруг проговорила роковым голосом старая певица.
Зорба поднял голову и посмотрел на неё. Взгляд его смягчился. Он не переносил, когда женщина обращалась к нему душераздирающим тоном, это выворачивало ему душу. Одна женская слеза могла его утопить.
Ничего не сказав, он налил кофе, положил сахар и стал размешивать.
– Почему ты меня заставляешь так долго томиться, прежде чем женишься на мне?
– проворковала старая русалка.
– Я больше не осмеливаюсь показаться в деревне. Я обесчещена! Обесчещена. Я убью себя!