Фатум
Шрифт:
— В этом-то и вся прелесть, Данталиан. Тьма видит тебя таким, какой ты есть, но делает так, чтобы ты сам этого не замечал. Она заставляет тебя чувствовать себя одиноким, но куда более спокойным — как когда ты сидишь с другом, и ему не нужно отвечать, чтобы ты чувствовал себя услышанным.
Я повернула к нему голову и обнаружила его золотистый взгляд уже на себе. Он только что сказал, что в нем нет ни капли света, но когда он смотрел на меня так, как сейчас, я видела в его глазах самое яркое сияние, какое когда-либо встречала.
Он носил мрак в волосах и свет во взгляде, но сам об этом не знал.
—
Он наблюдал за мной так, как обычно смотрят на произведение искусства, пытаясь понять историю картины, от которой перехватывает дыхание. Не зная, что для меня он сам потихоньку становился целой выставкой.
Меня бросало в дрожь от мысли, с какой легкостью он сумел поставить под удар мою абсолютную убежденность, взращенную годами: мол, нет смысла рисковать сердцем ради того, чтобы иметь рядом человека, с которым можно провести оставшееся время.
И за это я его немного ненавидела.
— Что он тебе повторял?
— Что пытаться изменить то, что мы изменить не в силах, — это всё равно что пытаться вытереть всё море одним куском ткани. Однажды море высохнет само собой, и во всем мире не останется ни единой капли воды. Это лишь вопрос времени. Он повторял мне это каждый день на протяжении как минимум двух лет, и потом я поняла. — Я грустно улыбнулась при мысли о том, как много он для меня сделал. В глубине души я надеялась, что он сделает еще немало. — Я поняла, что в мире не существует ни единого существа, в котором была бы только тьма или только свет. В нас есть и то, и другое. И зрелость заключается в том, чтобы распознать, в какие моменты позволить одному из них взять верх.
— Думаю, моя лампочка тогда окончательно перегорела. Во мне нет ни единого проблеска света, Арья, и я уже смирился. Больше всего я боюсь того, что однажды ты перестанешь его искать. — Он посмотрел на меня с такой глубокой печалью, что мне захотелось пальцами разгладить эти ужасные хмурые морщины, прорезавшие его лоб.
Я снова перевела взгляд на небо. — В ночи живут звезды, а в закате солнца есть частица лунной тьмы. В любой тьме есть свой слабый свет, и в любом свете есть своя слабая тьма.
— Свет хотя бы полезен, он нужен, чтобы мы видели то, что без его присутствия не смогли бы обнаружить. От тьмы же нет никакого толку.
Когда я снова на него посмотрела, то удивилась, увидев его так близко. Наши локти соприкасались, наши бедра были прижаты друг к другу, и я почти видела собственное отражение в его светлых радужках. — Тьма настолько прекрасна и, вопреки расхожему мнению, общительна, что позволяет звездам составлять ей компанию. Она позволяет им освещать себя, потому что порой найти верный путь самостоятельно не так-то просто, а звезды, в свою очередь, позволяют убаюкивать себя её мягким объятиям, которые окружают их и дают им сиять.
Его пронзительный
взгляд заставил меня замолчать; он жаждал чего-то, что я не была уверена, что смогу ему дать или даже что вообще этим обладаю. — Если вдуматься, звезды были бы бесполезны, если бы их создали только ради света; если бы не существовало тьмы, мы бы их даже не увидели. Они не были бы так прекрасны, потому что находились бы не на своем месте, и в этом, я думаю, вся суть жизни. Возможно, проблема не в том, что ты бесполезен, а в том, что ты бесполезен именно в том месте, где находишься сейчас.Он вдохнул, слегка покачивая головой, словно не мог обрести покой. — Ты понятия не имеешь…
Он замолчал, пораженный хриплым звуком собственного голоса. — Ты понятия не имеешь, как сильно я тебя хочу.
— Ты хочешь этого только ради удовлетворения — обладать тем, чего не было у остальных, — неуверенно пробормотала я.
— Нет, Арья, потому что я жажду не только твоего великолепного тела. Это твой разум выносит мне мозг, это твои рассуждения и твое видение жизни заставляют меня поражаться, это твои глаза преследуют меня в кошмарах, а вкус твоих поцелуев я помню даже в своих снах.
Я заставила себя не реагировать на его слова.
Однако через несколько секунд я обнаружила себя лежащей на черепице, а его тело — прижатым к моему. Его ноги были между моих, его большие ладони идеально обхватывали мои запястья, а его глаза, ставшие теперь золотыми, были прикованы к моим. Он внезапно опустился ниже, вплотную прижавшись к моему телу и давая мне кожей почувствовать, насколько велико его желание. Это было неоспоримое доказательство.
Яростный жар обжег меня с головы до пят, раздуваемый его горячим дыханием, которое касалось моего уха, пока он шептал. — Ты правда думаешь, что простое физическое влечение может дойти до такой точки? До того, чтобы чувствовать, как кожа горит от желания коснуться тебя; до того, чтобы ощущать, как тело дрожит от потребности обладать тобой; до того, чтобы не находить смысла в существовании собственных губ, если они не могут целовать твои… ну что, флечасо? Ты правда веришь, что влечение может зайти так далеко?
Я с трудом сглотнула, и жар, охвативший тело, вспыхнул с новой силой. Мне хотелось сказать ему, что я понимаю его лучше, чем он думает. Что моя кожа тоже горит от желания почувствовать прикосновение, что мое сердце так же трепещет от нужды ощутить его ближе, и что поцелуй с другим человеком абсолютно не стер ту потребность снова почувствовать его губы на своих. Наоборот, это заставило меня осознать: я никогда не смогу найти его поцелуи в чужих.
И что я влипла по уши, и яростные волны, грозившие меня утопить, носили его имя.
Однако страстное желание не делало это правильным. И как бы сильно моё сердце этого ни хотело, что-то в голове всё ещё кричало мне: нет, это неправильно.
Ферментор.
Его массивное тело резко отбросило невидимой силой, заставив откатиться в сторону. Я вскочила как на пружинах, подхватила Нику и бросилась прочь из того крошечного пузыря покоя, что нашла в этом потайном месте, понимая: оно стало другим с тех пор, как я начала бывать здесь с ним.
Пока я неслась к своей комнате, которая, к несчастью, была последней в коридоре, мне казалось, что путь стал вдвое длиннее.