Фатум
Шрифт:
Я услышала скрежет стула по полу. Вероятно, Адар вскочил слишком порывисто. — Всё будет хорошо, Арья. Имей веру.
Всё еще не поднимая глаз, я улыбнулась: «иметь веру» — это было по-настоящему иронично для такой, как я.
Астарот вздохнул, ставя точку в самом ужасном разговоре в моей жизни.
Я закрыла глаза, готовясь вернуться в свою комнату, но Адар меня еще не отпустил. К несчастью, ему было что добавить.
— В спешке, вываливая на тебя столько «приятных» вещей, я упустил две самые важные: тебе нужно перестать пить кофе.
—
Он пожал плечами. — Если хочешь и дальше давать себя травить — дело твое, дорогуша.
— Травить? — Я посмотрела на него как на сумасшедшего.
Веселье исчезло с его лица, сменившись жестким выражением.
— На записях с камер наблюдения, которые Азазель тайно установил в доме, мы видели, как Данталиан подливал какую-то жидкость во все чашки кофе, которые должны были попасть к тебе в руки. У флакона был специфический цвет, и я решил навести справки у одного своего доверенного друга. Так мы выяснили, что это было особое варево, весьма ядовитое; пара капель не убьет демона, но будет делать его всё слабее и слабее.
Головные боли последних недель, ощущение, что я не в лучшей форме — которое, вот же совпадение, прошло, пока он был в коме, — всё это было вызвано этим.
Пока я спасала Данталиана от яда монстра, он сам был монстром, который травил меня.
— Зачем ему видеть меня слабой?
— Труднее удерживать стены ментальной защиты, когда ты слаб.
Он словно не выдержал моего страдальческого взгляда.
— Ладно. И какая вторая «хорошая» новость?
Он кивком указал на мою шею.
— Советую немедленно это снять. Под слоем серебра там рубин — идеальный кристалл для тех, кто намерен кого-то соблазнить, а с правильным заклинанием он становится отличным амулетом для подавления воли. Я не говорю, что твои чувства к нему вызваны только ожерельем, но лучше не рисковать.
Я почувствовала прикосновение его кожи к моей, когда он приподнял мою футболку и выхватил случайный кинжал из черной портупеи на моей талии. Кончиком лезвия он начал соскребать верхний слой подвески, за считанные секунды уничтожая серебро.
Когда показался красный блеск рубина, Адар удовлетворенно кивнул.
Он был доволен тем, что причиняло мне невыносимую боль.
— Не представляю, как я могла быть такой дурой.
Вот оно — знакомое жжение в желудке. Тяжесть в груди, кожа горит, руки дрожат, а дыхание учащается. Вот они, прямо передо мной — первые признаки ярости.
Я обнаружила, что вцепилась пальцами в тонкую серебряную цепочку; резким движением я сорвала её и запихнула в карман, чувствуя волну разочарования…
— Наступает прекрасная фаза — та, что следует за болью. — Он посмотрел на меня с интересом.
— Неужели такая существует?
— Конечно. За болью следует только ярость — пожалуй, единственное, что способно заглушить твои страдания.
я вскинула голову, чтобы Адар не увидел пелену слез в моих глазах, и спрятала дрожащие
руки в карманы брюк.— Надеюсь тогда, что ярость будет пожирать меня заживо до последнего вздоха, потому что я устала от этой вечной боли.
Я прикусила губу так сильно, что почувствовала металлический привкус крови на кончике языка.
Однажды это будет его кровь.
Когда я открыла глаза, я снова была в темноте своей комнаты; я слышала крики Рутениса, зовущего меня к ужину с первого этажа, и Эразма за дверью, который продолжал колотить в неё кулаками, чтобы до меня достучаться. Я перевела взгляд на свечу, пламя которой таинственным образом зажглось снова.
— Простите, я спала! — крикнула я, чтобы меня услышали, выдумывая оправдание на ходу, лишь бы не вызвать подозрений. — Сейчас переоденусь во что-нибудь приличное и спущусь, вы пока начинайте!
«Всё равно я не голодна», — хотелось добавить мне.
Когда я услышала, как шаги Эразма удаляются, а веселая болтовня остальных на первом этаже продолжается, я медленно поднялась, пребывая в полном замешательстве.
Мне казалось, будто я живу не своей жизнью, будто наблюдаю со стороны за чьим-то чужим выбором, не в силах ни на что повлиять. Это была не я; я не могла быть настолько наивной, чтобы не замечать всего, что творилось у меня под самым носом, пока я обвиняла невиновных.
Добрых людей с достойным прошлым и мягким сердцем — в том числе и моего брата.
Я настолько доверилась Данталиану и хитрости Азазеля, что поставила под сомнение даже своего единственного спутника жизни, единственного человека, который поднимал меня с земли, когда остальные переступали через меня, словно я была не более чем растоптанным цветком; единственного, в ком я была уверена до конца своих дней; единственного, кто был рядом в мои худшие моменты, ложась рядом со мной, когда не мог меня поднять.
Я усомнилась в нем как последняя дура, превратно истолковав слова Меда. Так всегда и бывало, когда начинаешь кого-то любить: глаза перестают видеть вещи такими, какие они есть, и ты ошибочно начинаешь смотреть только сердцем.
Но сердце было наивным и плохо знало мировое зло. Оно отказывалось верить, что любовь может быть односторонней, что на неё могут не ответить с той же силой или что любви недостаточно, чтобы сделать кого-то хорошим человеком. Потому что анатомически обладать сердцем — вовсе не значит иметь его.
Я села на подоконник и замерла, глядя в ночь — темную и беззвездную. Горькая улыбка коснулась моих губ, а глаза обожгло жаром.
Одна из самых жестоких вещей, созданных жизнью, — это простой, но вовсе не очевидный факт: мы никак не можем управлять той болью, которую причиняем другим. Каждый день мы совершаем поступки, последствия которых нам неведомы и на которые мы всё равно не обратили бы внимания. Каждый день мы раним кого-то и даже не замечаем этого, слишком занятые своими делами, обязательствами и собственной болью.