Фатум
Шрифт:
Мое тело всё еще чувствовало связь с Данталианом, но душа уже отцепилась.
— Кажется, что-то изменилось.
Он с тревогой наблюдал за мной, терпеливо ожидая продолжения.
— Будто все эти месяцы я была влюблена в другого человека. Будто тоску, которую я чувствую, не унять даже его близостью. Потому что я скучаю не по нему, а по тому, кем он больше не является. Я влюблена в человека, которого никогда не существовало… или который, если и существовал на самом деле, теперь уж точно исчез.
— Ты сможешь защищать Химену, не оглядываясь на него и на то, что с ним
Я опустила взгляд в надежде, что он не прочитает в нем скрытый страх.
Потому что, знай он, что нас ждет, он бы понял — в этом-то и вся суть.
Они хотели вовсе не того, чтобы мы перебили друг друга, и даже не спасения дочери демона мести (как бы важно это ни было для него) от безумца, жаждущего абсолютной власти. Они жаждали нащупать наш предел. Увидеть, как далеко мы зайдем, чтобы спасти тех, кого любим.
Потому что, когда любишь, ты становишься добрым, хочешь ты того или нет. Потому что любовь — она такая, она делает тебя чистым.
У неё может быть конец, она может стать причиной, по которой на сердце вешают замок со сложным кодом, мешающий открыться снова с такой же легкостью, — но убежать от неё невозможно.
Бегство от любви не имело смысла, ровно так же, как не имеет смысла отказываться от жизни из страха смерти: рано или поздно то, что нам предначертано, всё равно случится, а потерянное к тому моменту время нам никто не вернет.
Существуют цветы, которые распускаются даже в самых ужасных условиях.
— «Всё пройдет так, как должно», — так сказал Принц Тьмы.
Он помассировал виски. — Ну и в дерьмо же мы вляпались.
— Это я вляпалась в дерьмо. — Я сглотнула, и в моем сердце затеплилась новая надежда. — Ты свободен, Эразм. Ты можешь уйти, можешь спастись, у тебя нет никаких обязательств, в отличие от нас. И я бы тебя не винила.
— Нет. — Он покачал головой. — Даже не обсуждается.
— Послушай меня…
— Нет! — яростно выкрикнул он, но в его голубых глазах блеснули слезы. — Я тебя не брошу, даже не думай об этом, поняла?! Мы поклялись, что будем вместе до самого конца, и так оно и будет. Я никогда тебя не оставлю, amor meus, ни в моменты затишья, ни в моменты хаоса. Ты — мое единственное «до самого конца», понимаешь?
Я взяла его руку в свою и нежно сжала. Конечно, я понимала. Для меня всё было так же.
— До самого конца, — прошептала я со слабой улыбкой.
Я решила не придавать значения осознанию того, что, если мы действительно дойдем до самого конца, в день битвы мне придется сражаться и против него.
Против моего мужа, который выбрал сторону врагов.
Точнее, он был на их стороне с самого начала — даже когда смотрел мне в глаза и пил мою кровь, зная, что создает фиолетовую нить, которая свяжет нас на всю жизнь.
Я встала, стараясь не замечать его обеспокоенного взгляда.
— Всё наладится, увидишь. А если нет, клянусь, я разломаю детали пазла, чтобы они подошли друг к другу. Я сделаю всё, что в моих силах, и даже то, что выше их, чтобы защитить тебя, amor meus.
Зажмурившись, я поцеловала его в лоб и погладила по щеке, оставляя
парня за дверью, который ждал возможности войти, утешать моего брата больше, чем могла бы я сама.Я отнесла чашку на кухню и была рада не встретить Данталиана на своем пути.
Я зашла в комнату переодеться, выбрав что-то удобное, но не слишком выходящее из моей зоны комфорта. Кожаные брюки, простой черный топ и худи были в самый раз; демоны не чувствовали перепадов температуры так, как люди, хотя на улице для ноября было довольно холодно.
Впрочем, какой смысл кутаться, если холод уже давно поселился у меня внутри.
Взгляд упал на пустую лежанку Ники — она, должно быть, отправилась бродить по дому, убивая время. Я наполнила её миску водой, ожидая, что она вернется в комнату, скорее всего, голодной и мучимой жаждой.
Когда я спустилась в гостиную и мой рассеянный взгляд скользнул по дивану, я замерла.
Данталиан спал, откинув затылок на подлокотник и положив руку на лицо, закрывая глаза — вероятно, чтобы свет не мешал его сну. Ника уютно устроилась у него на груди, наслаждаясь теплом его тела, и спала так крепко, что издавала тихое похрюкивание.
Было так трогательно видеть их такими — видеть, как что-то моё всё ещё безоговорочно любит его.
Я улыбнулась той связи, что между ними возникла: должно быть, они провели много дней вместе до моего дня рождения. Вероятно, он прятал её в своей комнате, и она привыкла к его теплу и присутствию так же сильно, как и я за это время.
Я не почувствовала боли, нет. Только горькую печаль.
Продолжая краем глаза любоваться этой нежной сценой, я нащупала рукой ключи от мотоцикла и направилась во двор. Вскочив в седло, я почувствовала, как черно-фиолетовый шлем прижал волосы к голове, но впервые в жизни меня это не заботило.
Меня не волновало ничего, кроме ледяного ветра, бьющего в лицо.
Я колесила по городу без какой-либо конкретной цели, в состоянии некоего «автопилота», действуя неосознанно.
Мой разум блуждал где-то далеко, в неведомых краях, но руки и тело отлично знали, что делать, даже без прямой команды. Мне пришлось остановиться на светофоре; красный свет заливал мое лицо — так близко я стояла, — а шум машин за спиной убаюкивал меня, пока я ждала возможности рвануть дальше. Мой взгляд рассеянно упал на стену справа. Она была сильно потрепана, в мелких трещинах и темных пятнах, но кое-где её украшали великолепные граффити.
Внимание привлекла фраза Геродота, выведенная черной, ещё свежей краской, — в такие моменты кажется, что судьба умеет быть по-настоящему жестокой.
«И это в мире самое горькое страдание: многое понимать, но не иметь никакой власти».
Спустя пару часов, проведенных среди спиртного, всяких снеков и громкой музыки, я с удивлением обнаружила себя в месте, которое было мне совсем не свойственно.
Кто-то ищет навязчивый шум большого города, чтобы заглушить собственные мысли, а кто-то, напротив, нуждается в мирной тишине деревни, чтобы обрести покой. Но мой разум всегда был слишком хаотичным, чтобы выбрать второй вариант.