Дживз
Шрифт:
– Берти, - сказал он трагическим голосом, увидев меня, - это всё подстроил негодяй Стегглз! Я поймал одного мальчишку, и он мне во всём признался! Стегглз подложил настоящие апельсины вместо шаров из шерсти, на которые я ухлопал кучу сил, времени и не меньше фунта стерлингов! Ну погоди же! Сейчас пойду и разорву его на мелкие кусочки! Хоть какое-то будет утешение!
Мне не хотелось нарушать его планы, но у меня не было выхода.
– У тебя нет времени на легкомысленные развлечения, - сказал я.– Тебе надо сматываться. И чем скорее, тем лучше!
– Берти, - безжизненным голосом произнёс Бинго, - она только
– Пусть это будет последней твоей неприятностью.– Несчастный придурок никак не мог понять всей трагичности своего положения.– Ты понимаешь, что две сотни широкоплечих крестьян собираются купнуть тебя в пруду?
– Нет!
– Да!
На какое-то мгновение бедолага, казалось, совсем упал духом. Но только на мгновение. В малыше Бинго всегда было что-то от доброго, старого, породистого английского бульдога. Странная, лёгкая улыбка на мгновение озарила его лицо.
– Не беспокойся, - сказал он.– Я выберусь через подвал и перелезу через стену. Меня им не запугать!
* * *
Примерно через неделю после описанных выше событий Дживз, подав мне чай в постель, отвлёк моё внимание от спортивной странички в <Морнинг пост> и указал на колонку брачных объявлений, где сообщалось, что вскоре состоится свадьба между достопочтенным викарием Губертом Уингхэмом, третьим сыном его светлости эрла Стурриджского, и Мэри, единственной дочерью покойного Мэттью Берджесса из Уэверли Корт, Хантс.
– Естественно, - заметил я, прочитав объявление с востока на запад, этого следовало ожидать, Дживз.
– Да, сэр.
– Она никогда не простила бы ему того, что произошло.
– Нет, сэр.
– Ну, - сказал я, с наслаждением делая глоток ароматной живительной влаги, - вряд ли Бинго будет долго переживать. На моей памяти подобное происходит с ним в сто пятнадцатый раз. Вот тебя мне жаль, Дживз.
– Меня, сэр?
– Прах побери, не мог же ты забыть, сколько сил затратил, чтобы помочь малышу. Все твои труды пропали даром.
– Не совсем, сэр.
– А?
– Это верно, сэр, что мне не удалось устроить брак между мистером Литтлом и молодой леди, но тем не менее я удовлетворён.
– Потому что сделал всё, что мог?
– Отчасти да, сэр, хотя в данном случае я имел в виду финансовую сторону вопроса.
– Финансовую сторону вопроса? В каком смысле?
– Когда я узнал, что мистер Стегглз заинтересовался данной историей, сэр, я на паях с моим приятелем Брукфилдом откупил билеты ставок у хозяина <Коровы и лошадей>. Предприятие оказалось очень выгодным. Ваш завтрак будет готов через несколько минут, сэр. Жареные почки с грибами. Я подам блюдо по вашему звонку, сэр.
ГЛАВА 16
Отъезд с запозданием Юстаса и Клода
Когда в то утро тётя Агата припёрла меня к стенке в моём собственном доме, сообщив мне дурные вести, я почувствовал, что мне перестало везти. Дело в том, знаете ли, что, как правило, я не ввязываюсь в семейные скандалы. В тех случаях, когда одна Тётя перекликается с другой Тётей, подобно мастодонтам в первобытных болотах, а письмо дяди Генри о странном поведении кузины Мэйбл обсуждается на разные лады в семейном кругу (пожалуйста, прочти внимательно и передай Джейн), клан обычно меня
игнорирует. Это одно из преимуществ, которыми я пользуюсь как холостяк и к тому же - согласно мнению моих ближайших и дражайших - холостяк слабоумный. <Нет никакого смысла говорить об этом Берти, он всё равно ничего не поймёт>– таков девиз моих родственников, и должен признаться, я подпишусь под ним обеими руками. Мне нравится спокойная жизнь, знаете ли. И поэтому я решил, что меня просто сглазили, когда тётя Агата величественно вплыла в мою комнату, не дав мне понаслаждаться сигаретой, и принялась разглагольствовать о Юстасе и Клоде.– Слава всевышнему, - сказала она, - наконец то я пристроила Юстаса и Клода.
– Пристроила?– спросил я, не имея ни малейшего представления, о чём идёт речь.
– В пятницу они отплывают в Южную Африку. Мистер Ван Альстайн, друг бедной Эмилии, устроил их на работу в свою фирму, и мы надеемся, теперь они образумятся и сделают карьеру.
По правде говоря, я ничего не понял.
– В пятницу? Ты имеешь в виду послезавтра?
– Да.
– В Южную Африку!
– Да. На пароходе <Эдинбургский Замок>.
– Но зачем? Сейчас середина семестра.
Тётя Агата холодно на меня посмотрела.
– Должна ли я понять, Берти, что тебя так мало волнуют дела твоих ближайших родственников, что ты впервые слышишь об исключении Юстаса и Клода из Оксфорда? Это случилось две недели назад.
– Нет, правда?
– Ты безнадёжен, Берти. Мне казалось, что даже ты:
– Но за что их вытурили?
– Они вылили лимонад за шиворот младшему декану колледжа: не вижу ничего смешного, Берти. Это безобразие!
– Да, да, конечно, - торопливо согласился я.– Поперхнулся дымом. Что-то застряло в горле, знаешь ли.
– Бедная Эмилия, - продолжала тётя Агата.– Безумная мать, которая только губит детей своей любовью. Она хотела оставить их в Лондоне и отдать на военную службу, но я настояла на своём. Колонии - единственное место для таких безрассудных молодых людей, как Юстас и Клод. Последние две недели они жили с твоим дядей Кливом в Уорчестершире. Завтра им придётся провести день в Лондоне, а в пятницу рано утром они сядут на поезд, чтобы успеть к отплытию парохода.
– Немного рискованно, тебе не кажется? Я имею в виду, оставлять их в Лондоне одних почти на сутки.
– Они будут не одни. Ты за ними присмотришь.
– Я?!
– Да. Я хочу, чтобы Клод и Юстас остановились в твоей квартире, а наутро ты проследил бы, чтобы они сели на поезд.
– Ох, нет, послушай!
– Берти!
– Нет, пойми меня правильно, я о них самого лучшего мнения, и всё такое, но оба они психи, знаешь ли: нет, конечно, я всегда рад их видеть, но когда речь идёт о том, чтобы они остановились у:
– Берти, если ты так занят самолюбованием, что даже на минуту не можешь отвлечься, когда к тебе обращаются с пустяковой просьбой:
– Ох, ну хорошо!– сказал я.– Хорошо!
Само собой, спорить не имело смысла. Когда я вижу тётю Агату, мне всегда кажется, что мой позвоночник размягчается до желеобразного состояния. Она относится к тем женщинам, которых называют волевыми. Должно быть, такой же была королева Елизавета. Когда тётя Агата сверкает на меня глазами и говорит: <А ну-ка, живо, мой мальчик> или что-нибудь в этом роде, я повинуюсь, не рассуждая.