Данилов
Шрифт:
Мы шли дальше, и за спиной у меня оставался дом, в стены которого я встроил свои уши. Тишина вечера была обманчива. Теперь она была наполнена шёпотом моих будущих побед. И первым шёпотом в этой войне стал беззвучный голос глины, вмурованной в камень.
Единственный на неделе выходной раскручивался хороводом малозначимых для меня на данный момент событий. То, чего мне не хотелось больше всего по понятным причинам — это общение с ненаглядными дядей и тётей. Не то, чтобы я их хоть сколько-то опасался или ненавидел, нет. Просто ожидал от них неудобные вопросы, на которые мне не особо хотелось давать ответы. Когда узнал, что они укатили на какую-то
Пока Гришка и его бравые парни выполняют свою часть подготовки к бескровной войне, я углубился в выковыривание важных мелочей из учебника по магии. Медитация и концентрация — это очень важные составляющие успеха любой магической манипуляции, поэтому я воспользовался свободным временем и занялся совершенствованием этих навыков.
Приятный воскресный вечер, каким он был для всей Тулы, для меня начался словно в аду. Аду из пыли, паутины и голубиного дерьма.
Чердак, про который рассказал мне Гришка, оказался не уютной смотровой площадкой, а каменным мешком под раскалённой жестью крыши. Воздух стоял густой, спёртый, с кисловатым запахом гниющей древесины и праха былых лет. Сквозь щели в стенах пробивались узкие, пыльные лучи света, в которых медленно кружились мириады пылинок. Я устроился в самом дальнем углу, за баррикадой из развалившегося сундука и каких-то ржавых железок, положив перед собой свёрток с едой и фляжку с водой.
Я прильнул к широкой щели, открывавшей вид на заветный дом. Он стоял, подставленный боками под уже пригревающее солнце, безмятежный и молчаливый. Мои «Уши», вмурованные в его стены, были моими вынесенными наружу нервами. Я закрыл глаза, отсекая ненужные визуальные образы, и сосредоточился на тактильных.
Сначала не было ничего. Только собственное неровное дыхание и стук крови в висках. Потом, едва различимо, словно из-под толщи воды, до меня донеслись вибрации. Глухие, тяжёлые шаги. Их владелец двигался по комнате поступью уверенной, даже дерзкой. Потом к ним присоединились другие, более лёгкие, шаркающие. Второй. Я не слышал слов, но уловил смысл их действий: один прохаживался, другой, судя по всему, возился у печки. Слышался слабый, отдалённый звон посуды.
Я разжал челюсти и сделал глоток уже тёплой воды из фляги. Горло саднило от напряжения. Это было сродни попытке удержать на кончиках пальцев десять невидимых, натянутых нитей, каждая из которых вела к моему устройству. Я не мог поддерживать постоянный контакт, мой разум не выдерживал ещё такого напряжения. Я работал импульсами: на несколько минут погружался в этот звуковой океан, вылавливая обрывки их быта, а затем на десять минут «отключался», сидя с закрытыми глазами, медитируя и восстанавливая силы. Моя голова раскалывалась, будто её сжимали тисками. Каждый такой сеанс стоил мне таких физических сил, будто я таскал те самые угольные тачки, но только внутри собственного черепа.
Время тянулось невыносимо медленно. Солнечные пятна на полу ползли, как живые, постоянно меняя свою форму и периодически пропадая из-за проплывающих по небу облаков. Где-то вдали слышался колокольный звон, крики детей, играющих на улице, целый мир жил своей жизнью, пока я сидел в этой гробнице и воровал звуки из жизни двух убийц.
В один из таких сеансов я уловил нечто новое. Из-под вороха бытовых вибраций проступил другой, более резкий и тревожный ритм. Басистый голос, который обычно бубнил ровно, внезапно взвился до металлического звона. Я не разобрал слов, но ясно почувствовал гнев. Короткие, отрывистые вибрации, он бил кулаком по столу? Затем визгливый, оправдывающийся тон второго. Они ссорились.
Маленькая,
холодная победа расцвела у меня в груди. Это была первая трещина. Они ссорились не из-за меня, возможно. Может быть из-за денег, выпивки, чего-то бытового. Но это было неважно. Важно было то, что их железная, профессиональная уверенность дала сбой. В их крепости, которую я штурмовал тишиной и намёками, появилась первая брешь.Я снова вышел из контакта, прислонившись горящим лбом к прохладной стенке сундука. Физически я был на грани. Казалось, каждый мускул, каждая клетка моего тела кричала от усталости. Но, с другой стороны, я чувствовал прилив сил. Это работало. Мой, пусть и несовершенный, метод работал.
Я посмотрел в щель. Дом стоял всё так же безмятежно. Никто не подозревал, что совсем рядом, в гниющем чреве старого сарая, сидит паук и по едва уловимым вибрациям паутины начинает чувствовать, как дрогнула его добыча.
— Держись, Алексей, — прошептал я сам себе, вытирая рукавом пот со лба. — Сегодня вечером они не уснут. А ты… ты заставишь их нервничать.
Жара на чердаке становилась невыносимой. Воздух превратился в густой, раскалённый сироп, которым было больно дышать. Пыль, поднятая моими неосторожными движениями, прилипала к потной коже, забивала нос. Я сидел, скрестив ноги, на своём посту, чувствуя, как влага из фляги, выпитая час назад, давно уже превратилась в пар над кожей и туман в голове. Но физический дискомфорт был лишь фоном, главная битва происходила внутри.
Мои «Уши» по-прежнему ловили звуки из комнаты. Ссора утихла, сменившись тяжёлым, недовольным молчанием. Они были там, запертые в своих четырёх стенах, как и я в своих. Два хищника в клетках, только они ещё не знали, что их клетка теперь принадлежит мне.
Закрыв глаза, я снова погрузился в тот едва уловимый звуковой ландшафт. Бас, судя по равномерному дыханию, дремал в кресле. Второй, недовольный, неспешно шагал по комнате, его шаги были резкими, нервными. Идеальная обстановка для первого удара.
В этот раз я сосредоточился на «Шёпоте», а вернее на концепции, вложенной в него. Не «заставь вибрировать», а «породи звук, рождённый тишиной». Я послал тонкий, сфокусированный импульс воли в трубку, спрятанную в щели под кроватью недовольного. На том конце, глиняный «Шёпот» должен был отозваться.
И отозвался.
Через своё «Ухо» я буквально почувствовал рождение звука. Это был едва уловимый, протяжный вздох, похожий на звук, который издаёт ветер, заигрывая с пустой бутылкой. Что-то среднее между шелестом и стоном.
Шаги недовольного замерли. Полная тишина воцарилась в комнате. Я представил его лицо, наверняка вытянувшееся от непонимания, глаза, вглядывающиеся в пространство комнаты. Он прислушивался. Я выдержал паузу, давая ему время осмыслить, усомниться в собственном слухе. Потом второй импульс. На этот раз другой «шёпот», спрятанный внутри старого кресла, издал короткий, сухой скрип, будто по нему провели ногтем.
На этот раз последовала реакция. Резкая, отрывистая вибрация, он, наверное, дёрнулся или отшатнулся. Потом его голос, уже не бубнящий, а резкий и испуганный, прорезал окружающую его тишину. Он обратился к коллеге: «Эй, ты слышал?»
Ответом ему было лишь сонное ворчание. Напарник, естественно, ничего не слышал. Маленькая трещина между ними должна превратиться в пропасть непонимания. Один должен начать сходить с ума, другой считать его поехавшим параноиком.
Я ухмыльнулся в пыльном полумраке чердака. Улыбка получилась уставшей и безрадостной, как и всё в этом аду. Но это работало. Я перестал беречь силы. Пора было поднимать ставки.
Я послал следующий импульс, но уже не в одно, а в три своих устройства одновременно.