Черный козерог
Шрифт:
— Роту, спроси у него, где мы, — прошептал я в темноту.
— В первой мамбукушской деревне.
Я ждал с нетерпением, чтобы небо вновь закрыло свои шлюзы. Выйдя из хижины, увидел костер из шипящих поленьев, слабо освещающий прекрасно физически развитых мужчин и женщин, почти нагих. Девочки жались к матерям. При звуках наших голосов мальчики спустились гуськом но грубо сколоченной лестнице из расположенного на дереве шалаша — их воздушной спальни.
На первый взгляд эти мамбукуши нисколько не походили на своих собратьев в Анголе или на берегах Окаванго. Мужчины были сильнее тех, женщины — слабее. Обилие стоящих у степ хижин копии выдавало постоянную
Бумбо признался нам, что он мамбукуш. Он переводил пашу беседу. Эти бедные люди предложили нам все, что у них было: сорго, цыплят, козье молоко.
За их деревней шли одна за другой другие мамбукушские деревни, составлявшие область Бетсаа. Итак, вот она, коночная точка пути мамбукушей, ушедших в Калахари свыше ста пятидесяти лет назад при первом натиске бароце. Уютные, светлые леса, близость грунтовых вод, миролюбие устроившихся здесь раньше макалахари («Ты увидишь их за Бетсаа!» — сказал мне вождь) соблазнили мамбукушей, и дальше они по пошли.
Между тем лес был опасен. В глубине его слышна была вся гамма голосов хищников. Жалобно причитал («улу! улу!») земляной волк — protelos cristalus. И внезапно раздался сухой лай гиеновых собак, которые охотятся, собравшись в стаю по восемь — десять животных. В таком числе они по-настоящему опасны.
Окруженные высокоствольным лесом, полным ночных опасностей, мы лучше прочувствовали благополучие нашего очага у обездоленного племени, по у настоящих друзей. И мы отлично поспали часа два-три.
Обряд вырезания
Проснувшись, я обнаружил отсутствие женщин. При этом мое внимание привлекли какие-то ритмичные женские выкрики, раздававшиеся и зарослях. Роту, Бумбо и я пошли в этом направлении, несмотря на внезапную сдержанность Бумбо.
Впрочем, когда последний занавес из зеленых веток раскрыл нам происходящее, он схватил нас за руки:
— Не приближайтесь. Делают операцию маленькой девочке.
Мы видели только сбившиеся в круг голые спины, склоненные к таинственному центру, и возбужденно хлопающие руки. Старая кума, сидевшая в нескольких метрах от всех, казалось, руководила церемонией.
— Она-то и оперирует, — прошептал нам Бумбо.
— Чего она ждет?
— Чтобы шум к полудню усыпил ребенка.
— Я все еще не вижу девочку.
— Ты и не можешь ее увидеть. Она лежит под кожами, в центре образованного женщинами круга.
Я представил себе, что, отупевшая от шума, полузадохнувшаяся, она на исходе пяти-шести часов, пожалуй, почти не будет страдать и даже не отдаст себе отчета в том, что с ной сделают. Это было обезболивание… песней!
Будучи мамбукушем, Бумбо знал, где положить предел нашему любопытству, и не хотел, чтобы мы оставались до конца. «Такие церемонии, — объявил он, — требуют тайны. Операцию проредят в отдаленном месте. Мы и так слишком далеко зашли, приблизившись к женщинам; было бы неприлично упорствовать: они могут рассердиться и прервать обряд».
Мамбукушский обряд вырезания помимо своей исключительности навел меня на интересную мысль. Ведь подобного обычая нет у мамбукушей ни в Шакаве, ни в Анголе. Может быть, здесь они подражают макалахари? Что же, это еще одно приспособление к новым условиям жизни или необходимость детской гигиены? Бочуана, а возможно, и родственные им по крови макалахари,
проводит инициацию именно таким образом.Не обращая на себя внимания, мы покинули поляну. Возвратясь в деревню, мы поблагодарили вождя за прием и простились.
Следующие деревни мамбукушей в отличие от первой были обнесены изгородью. Насаженные на колья черепа убитых на охоте зверей составляли их единственное «украшение». Безобразная голова буйвола, высовывающая огромный черный язык, испугала даже моего ослика.
У меня была новейшая карта страны пятисоттысячного масштаба. Этот район был девственным, «белым пятном». Я сам отмечал на карте названия населенных пунктов. Последней в зоне Бетсаа была деревня Садибан.
У макалахари
Начался высокоствольный лес, искалеченный слонами. Ехать верхом было мучительно, так как нашим осликам приходилось обходить лежащие деревья или перепрыгивать через них. Антилопа куду с благородно закрученными рогами застыла по стопке «смирно», а потом побежала почти рядом с нами.
Мое ружье оставалось висеть на ремне. Я не хотел объявлять ружейным выстрелом о своем приходе в страну, не знавшую белого человека. И успокоенная куду составляла нам компанию до первой деревни макалахари — Сангоко.
Не теряя из вида основной своей цели — бушменов, я останавливался как можно меньше в этих деревушках. Чтобы не дробить рассказ, я дам здесь общую картину.
Четыре деревни макалахари подчиняются авторитетным, сильным вождям. Женщины возделывают землю и ухаживают за козами, мужчины охотятся в тесном союзе с бушменами. Эти желтокожие, «ма’букакуэ», показывают макалахари следы буйволов и слонов, приносят в их деревин кожи.
Я видел, как одни бушменский мумка оперировал пятку у мужчины-макалахари. Он достал из плетеного нитчатого футляра длинный шип, прозондировал рану наискосок и удалил крупную занозу. Другой ма’букакуэ был специалистом опиливать доостра зубы. Бушмены поставляют своим собратьям также сочные оранжевые ягоды мокаммапауа (гревия из семейства липовых).
При каждой встрече бушмены и макалахари сообща курят бушменскую «дебс» — водяную трубку, сделанную из рога саблерогой антилопы, — самый древний кальян в мире. Макалахари называют эту трубку «бонголо», а мамбукуши — «тхеко».
…Подгоняемые надвигающейся бурей, мы опять устроили гонку. Мои осел перепрыгивал кучи ветвей, как лошадь на конкуре. В конце концов мы вынуждены были спрятаться в первой же попавшейся нам пустой лачуге посреди заливаемой потопом деревни.
Когда погода прояснилась, я увидел, что к нам приближается женщина, закутанная в плащ из шкуры куду, обшитый у шеи головами каракалов. Цвет ее кожи, как у готтентотов, должно быть, произошел от скрещивания черной и желтой расы. Вслед за ней пришел ее муж. Он очень нежно относился к ней (явление нечастое) и даже потрудился нам ее представить через посредство Роту:
— Ее мать была бушменкой… в Майембо, в Гойе мои братья-макалахари часто женятся на ма’букакуэ!
Потом он привел нас в восхищение своей коллекцией львиных шкур и слоновых бивней (это свидетельствовало, что мужчина был смел).
Как он нам и предсказывал, в Майембо мы увидели около хижин столько же желтокожих женщин, сколько и черных. Дети первых, тощие на вид, были гораздо выносливее, чем их упитанные кузены.
Деревня краем своим зашла на соседние поляны на опушке могучего леса. Муха цеце отступила отсюда, и быки вернулись. Каждое утро они отправляются к пруду на водопой.