Чтение онлайн

Через три года, вернувшись сюда с мыслью вновь увидеть конечный пункт нашего рейда, я созерцал в сумерках удивительную живую фреску. Пятьсот антилоп-прыгунов шли плотной массой, сжатые обрывистыми берегами. Из самой гущи некоторые прыгуны взмывали дикими прыжками, планировали в четырех-пяти метрах над стадом и падали, пускаясь в новые прыжки. Закат золотил этот копошащийся поток в русле пересохшей реки.

Карци, Кгобуацеле и я еще два дня спускались по Носону. Однажды утром параллельно нам по краю высокого западного берега прошла львица. Она преследовала орикса, который вырисовывался на фоне неба в ста метрах перед ней с подветренной стороны. Ни хищница, ни ее добыча не обращали на нас ни малейшего

внимания. Расстояние между ними таяло. Мы должны были присутствовать при смертельном прыжке, может быть, при обоюдной смерти, потому что порой кинжалы рогов орикса пронзают льва, прыгающего антилопе на спину. Но когда мы приблизились, вмешалась собака Карци, и схватка не состоялась.

Только на посту Тие-Рифирен («две реки» на языке африкаанс) мы почувствовали себя вновь ожившими. Это первое пересечение юго-западного «мешка» показало, что большой центральный буш Красной степи продолжается к югу, между Мололо и Носоном, и там, в безопасности, вне пределов досягаемости человека, даже самых отважных готтентотских охотников, процветала самая многочисленная в разнообразная фауна, равной которой я нигде не видел в Африке.

Подобного сборища антилоп нет даже в Кении. Что же касается хищников, то они буквально избороздили пустыню своими следами.

ВСТРЕЧА С МА’САРВА

У меня были хорошие отношения с Альбертом О’Рейлли, ирландцем по происхождению, в машине которого я совершил свою первую поездку в отдаленный Цабонг. Его отец, крепкий старик с живым умом, много ездил по Красной степи. Он знал торговца-африканера, который время от времени отправлялся на запад Калахари, следуя вдоль центрального буша на юг, в Лехутуту, к царьку бакалахари. Там жил еще одни торговец — индиец. Эти двое были единственными неафриканцам, жившими — первый наездами, второй постоянно — в «столице хижин», затерянной в саваннах, отделяющих Юго-Западную Африку от лесов Калахари.

Лес на этой широте считался наименее благоприятным для жизни, но зато он изобиловал дичью. Здесь раскинулась охотничья территория бушменов ма’сарва — знаменитых псовых охотников.

Было решено, что О’Рейлли отвезут меня в Лехутуту, а там уж я сам увижу, как мне попасть в западный буш. Они привели в порядок грузовик, который должен был нам подойти, потому что здешние пески не были такими предательскими, как на «сахарском» Юго-Западе… Нам к тому же надо было только следовать по колеям, выбитым шинами автомобиля африканера или индийца.

Все шло великолепно до Капье, селения бангвакеце, одного из главных племен банту, сравнительно недавно пришедших в Калахари. Капье лежит еще на плато, окаймляющем гранитные предгорья Трансвааля. Горные породы образовали скопления крупных блоков — такую поверхность африканеры называют «копьес».

Капье состоит из симпатичных хижин с элегантными остроконечными соломенными крышами и тщательно обнесенными забором загонами. Контакты с резиденцией властей британского протектората, расположившейся в Мафекинге, были довольно частыми. И дорога сначала была великолепной. Мы не задержались у бангвакеце: о них, как и о батлахаро из Цабонга, как и обо всех банту, у меня еще будет время рассказать основательнее. Пока же достаточно только сказать, что бангвакеце, просачиваясь и Калахари, не удаляются от линии тальвегов, которые собирают влагу за три месяца дождливого сезона; эти линии отмечены панами — впадинами — и великолепно подходят для копания колодцев. Как раз по одной из таких полос, ведших от селения бангвакаце к селению баролонгов— Куконгу, а потом к местообитанию бакалахари — Лехутуту, мы и следовали.

От окраины селения Канье на запад шла только одна утоптанная дорога: тропа кочевых аборигенов, перерезанная то тут, то там следами

белых торговцев. Грузовик страшно трясло, по очарование местности скрашивало нам путь. Стоил сентябрь — южноафриканская весна. Колючие растения цвели шариками белого, желтого, розового пуха — словно неуловимый ветер веял в жарком воздухе, осыпая нас пушинками. Под сапфирово-голубым небом и огненно-красным солнцем пела целая гамма пастельных тонов.

Перед огромным, сверкавшим кристаллами соли паном Какиа мы повстречали стадо размеренно шествующих черных быков, принадлежащих людям из племен бангвакаце.

Второй лагерь мы разбили близ хижин селения баролонгов— Куконг. Здесь уготован нам был сюрприз.

Делегация из буша

На исходе дня очень сильный для этого сезона холод вынудил меня поставить палатку, тогда как О’Рейлли спали снаружи, у костра, поочередно то поджариваясь, то замерзая, смотря по тому, подбрасывали ли они топливо или забывали поддерживать огонь костра. Проснувшись первым, я вышел из своего алькова, чтобы увидеть необычное зрел виде.

На песке друг против друга сидели на корточках две группы люден, разделенные кучей кожаных ремешков, к которым они то и дело протягивали руки. Четверо баролонгов, меняя железо на эти прочные кожи, упрямо торговались с бушменами, вышедшими ранним утром из зарослей: мужчиной и двумя женщинами, у каждой из которых был привязан младенец.

Случай неожиданно опередил мои планы: отправиться из Лехутуту на поиски желтокожих охотников. Буш сам прислал ко мне в Куконг делегацию от них… Я вмешался в торг, помогая нашим «боям», плохо говорившим по-бушменски.

Невозмутимость байту, уже знакомых с белыми, остановила первый порыв ма’сарва — отойти. К тому же я сразу стал раздавать табак. Мужчина по имени Меккиль был уже в летах. Из-под прищуренных век он внимательно разглядывал мое лицо, мою одежду. Его жены (одна немножко, другая значительно моложе его) в сравнении с ним казались изысканными. Очень короткая, редкая шевелюра делала их похожими на наших стриженых модниц.

Костер угасал, и поэтому бушмены оставались в своих мешковатых широких плащах из сырой кожи — кароссах. Но вот брызнули первые лучи солнца. Шершавые панцири упали с плеч женщин, и показались атласная бледно-желтая кожа, тонкие запястья, длинные руки, а также и груди: у старшей, Накки Сааны, обвисшие от неоднократных кормлений, у младшей — остроконечные.

Младенцы, заметно испугавшись меня, прижались к материнским грудям. Один забыл меня, потягивая сосок, увы, скуповатый после продолжительного перехода. Другой продолжил кричать.

Я расстроил торговлю, но никто не протестовал, потому что к маленьким порциям табака я добавил сигарет. Невероятна привлекательность пахучего дыма для людей, не знающих никакого другого курева, кроме дикой конопли или гашиша из сухих листьев! Меккиль так сильно затягивался своей сигаретой, что сильно-сильно кашлял, чуть ли не разрывая легкие. Его супруги также кашляли. Крик младенца и кашель взрослых составляли невообразимую какофонию.

Я спросил Меккиля, часто ли он курит.

— Да, это заглушает голод и жажду, — ответил он.

Начатый таким образом разговор продолжался легко.

Меккиль сказал, что его род охотился в ближних кустарниках. С незапамятных времен у них была своя собственная территория, и они зияли ее границы без всяких межевых знаков! Любое нарушение границ вызывало суровые репрессии соседей — тогда летели в людей стрелы и дротики, предназначенные для антилоп.

Вдоль пути своих годовых кочевий жители буша строили из коры хижины и занимали их тогда, когда охотничьи перипетии приводили их к одной из этих хижин.