Чтение онлайн

Денис подумал: «Как раз подходящий момент».

Мужчина поднялся с дощатого настила, сказал, обращаясь к женщине:

– Может, поцелуешь меня? Иди сюда.

Женщина ничего не ответила, взяла планшет и, молча, пошла по направлению к дому.

– Ну можно не губами, – сказал ей вслед мужчина. – Можно губной помадой. «Поцелуем смерти»…

Женщина резко остановилась, выронив из рук планшет.

– Сколько у тебя там патронов? Один, два? Мне одного горячего «поцелуя» хватит. Если в голову.

Женщина бросилась бежать.

Мужчина, надев плавки, тоже пошёл в сторону дома.

Денису вспомнились мамины строчки: «…Как больно мне, невыносимо больно. Истлело Солнце, в небе тёмная Луна. И я кричу до ватной глухоты: «Довольно!». Страх одиночества –

одна, совсем одна…»

Слегка покачивающийся на волнах маленький беспилотник запустил винты, завис над водою, подлетел к берегу, обогнул лодочный причал, пересёк аккуратно подстриженный газон, сделал виток вокруг бунгало.

Выбрав удобное место, с которого можно было видеть и слышать, чем занимаются мужчина и женщина внутри помещения, мини-вертолёт приземлился, уверенно встал на лыжи-поплавки и пристально вгляделся в окна своим единственным электронным глазом.

А потом, спустя минуту, его чувствительный микрофон зафиксировал, как в бунгало раздался хлопок.

Я тогда в запой ушёл. Пил шестой день подряд. Или девятый. Не помню точно. Помню, в беседке я тогда сидел и глушил местную горилку. Медовую, с перцем. Коричневатую на вид, цвета коньяка. С желтоватой такой крышечкой.

И тут смотрю, кто-то с неба ко мне спускается. Прямо на взлётно-посадочную полосу садится. Бесшумно так. Весь в чёрном, и рога из головы торчат. Ну, думаю, допился ты, брат. До чёртиков допился. Если бы это кто-то живой был, то тогда Кешка среагировал бы. Но Кешка голоса не подал. Значит, галлюцинация.

Но, оказалось, никакая это не галлюцинация. Приземлился, рога скинул и ко мне идёт. Кто такой, не пойму. Хоть и Луна светит, но сумерки на дворе. Не видно ни хрена. Ладно, думаю, разберёмся. Может, ещё один мой книжный персонаж пожаловал? Нет не персонаж. Хотя и персонаж тоже. Скорее, уже карикатурный. Он как в беседку вошёл, я сразу понял, кто это. Он ещё и шлема не снял, и стекла своего зеркального даже не поднял, а я уже врубился. И на каких «рогах» он прилетел, стало мне ясно.

Присаживайся, говорю, старый знакомый. Водочки с тобой попьём. Составь компанию. А то я всё один да один её кушаю. Словно алкоголик. А он таблетку мне какую-то протягивает и заявляет, что нет у него совсем времени водку со мной распивать; что поговорить ему со мной надобно об очень важном деле; что из Фороса, куда его сейчас пригласили, он улизнул незаметно, и пока его там не хватились, есть возможность с глазу на глаз пообщаться. Ну а таблетка, она вроде как опьянение снимает.

Но таблетку евоную я глотать не стал. Чёрт его знает, что это за таблетка. Пусть сам её глотает, если ему нужно. Не люблю я по чужим правилам играть. У меня и свои имеются. Хочешь поговорить, разговаривай. Может, и отвечу тебе я, а может, и нет. Как разговаривать будешь. О чём речь пойдёт.

Он каску лётную под стол сунул, уселся в кресло напротив, ножки поджал, сказал «ну что ж, ладно» и давай мне про «ангары» бубнить. Мол, поигрались с толпой в изобилие, пора и честь знать. Хватит. Нельзя дальше продолжать, закругляемся. А то последствия будут необратимыми. Мол, я должен объяснить пришельцам, что «ангары» закрывать требуется. Пусть они программу свою сворачивают. Остановка. Стоп-сигнал.

На что я ему эдак с издёвочкой и говорю. А с чего это ты, мил человек, взял, что у меня с пришельцами контакт имеется? Откуда информация? Источник? Ошиблись твои «шестёрки», даром хлеб едят, никакой связи у меня с инопланетянами нет и никогда не было. Ни телефонной, ни половой. Я сам в большой растерянности, что оба моих романа действительностью стали. Сам в большом замешательстве.

Однако ж всё моё красноречие он мимо ушей пропустил и снова принялся в ту же дуду дудеть. Мол, я совершенно не в курсе, что происходит в мире. Что Большая Восьмёрка хотела обобрать семь миллиардов человек, что она напечатала и пустила в оборот девять триллионов неучтённых долларов. Что в сейфах казначейства США не золотые слитки лежат, а вольфрам позолоченный.

И что если бы он лично не остановил всех этих рокфеллеров, родшильдов, морганов, гуггенхаймов и прочих масонов, то планету постиг бы жесточайший экономический кризис.

На что я ему снова, не без ехидства, замечаю. Что дело-то как раз наоборот обстоит; мол, это он не в курсе, что в мире происходит. Наплюй, говорю, ты, на экономические кризисы свои, на слитки золотые да на доллары. Нет их больше. Кончились. Успокойся и возвращайся в Форос твой распрекрасный. Позагорай там на пляжике, покупайся в водичке тёпленькой, на полуголых девочек полюбуйся. Выбрось из головы проблемы мелкие, ничтожные. Расслабься и отдохни по-человечески.

Но он руками-ногами упирается. Не слышит меня и слышать не желает. Ротиком тонкогубым пришепётывает; мол, если я просьбу его выполню, то он мне долю львиную отвалит, бессмертным сделает, половину земного шара во владение отдаст. Любую, на выбор. Хошь северную, хошь южную. Хошь восточную, хошь западную. Ну что ты с ним делать будешь? Не понимает ни фига. Накатил я от расстройства стопарик «немироффки», закусил салом копчёным, тонко нарезанным, да хлебушком бородинским, стал думать, как мне с ним дальше вести-то себя.

И туточки в беседку Кешка ввалился. С морщинистым лбом, с чёрными кругами вокруг глаз, весь в пятнах, нечёсаный, слюнявый. Обнюхал он моего собеседника и рядом прилёг.

– Что за порода? – спросил Директор.

– Сенбернар, – отозвался Денис. – Швейцарская. Славится тем, что умеет спасать путников из-под снежных лавин.

Директор от этой фразы как-то неприятно дёрнулся.

– Не укусит?

– Да лень ему. Не залаял Иннокентий на тебя, значит, обленился вконец.

– Я тоже собак люблю, – сказал Директор. – Сука?

– Кобель.

– А у меня лабрадор, сука. Суки, они верные. Это кобели предают.

– А у меня как раз противоположная ситуация, – сказал Денис. – Сука не верная оказалась.

Директор (я по глазам его прочёл) намёк, разумеется, понял, но никак, гад, не прокомментировал, а опять пустился разглагольствовать. Насчёт того, что народ не готов ещё к свободе, что людей в строгости держать надобно, что всё делать постепенно нужно, что «золотой век», безусловно, наступит, но не сразу. Что одноимённая партия – это его детище. И что он, так же, как и я, человечеству добра желает.

Я тогда решил зайти с другого конца. Решил развернуть ему мозги на сто восемьдесят градусов. Дурья твоя башка, говорю, как ты не понимаешь. Ну если бы я был связан с пришельцами, разве они меня подставили бы под удар? Разве не защитили бы? Разве нормально для человека, с ними вступившего в контакт, постоянно прятаться от журналистов и со страху водку пить, вместо того, чтобы безбоязненно расхаживать у всех на виду, зная, что инопланетяне его охраняют?

Он подумал минуту-другую, а потом и говорит. Либо ты, говорит, суперпрофессионал и очень ловко прикидываешься простачком, либо ты действительно ничего не знаешь. Но я, говорит, всё же к первому варианту склоняюсь. Я, говорит, давно в разведке работаю, много чему научился, много кого повидал. Но чтобы до такой степени засекреченный агент был, с таким не сталкивался. Я, говорит, сейчас уйду, мне улетать, говорит, пора, а ты тут всё хорошенько обдумай, обмозгуй моё предложение и прими единственно правильное решение. А как примешь, со мной свяжешься. Через охранников. Я, говорит, к тебе завтра охранников приставлю. Тебя, между прочим, по моим сведениям, как минимум тридцать богатейших семей мира намереваются укокошить.

А напоследок он мне мозги на сто восемьдесят градусов развернул. Говорит, скажу тебе вот что. Когда ты у меня был, помнишь? (ну как не помнить!), мне звонок телефонный поступил (ага!) и ты знаешь, кто мне тогда позвонил? кто за тебя словечко молвил? (и кто же?), догадаешься с одного раза? (кто?!!!). И ещё тебе скажу на прощанье. Не расстраивайся ты из-за бабы, мы, мол, тебе другую подыщем, и заканчивай с алкоголем. Надо на сцену общественную тебе выходить, а для этого репутация требуется кристально чистая.