Берега Ахерона
Шрифт:
— Кто бы мог подумать? — усмехнулся фон Кернвальд, — Кажется, идет святой отец! Не советую рассказывать ему о призраках и прочих идеях бланкомарксистов. Вас не поймут-с!
Духовный пастырь вошел, даже не вошел, а скорее вплыл в комнату, благословил мальтийца и посмотрел на Фишмана. Padre покачал головой и, после молитвы богородице, долго вертел в руках кепку с пролетарской пятиконечной звездой.
— Святой отец спрашивает, во что ты веруешь? — перевел вопрос подполковник, — Если это есть в апокрифах, то суровое покаяние спасет душу и закоренелый грешник обретет святость.
— Мы верим в человека! — начал комиссар,
— Заткнись! — прервал пылкую речь их высокоблагородие, — Святой отец считает Маркса и компанию опасными ересиархами и последний раз уповает на то, что раб божий Иосиф примет истинную веру и отречется от лжи!
— Отречемся от старого мира…, - запел Фишман, но запнулся и с ужасом посмотрел на горбуна калившего щипцы.
— До встречи! — грустно улыбнулся офицер и вышел из каземата.
Иосиф с ужасом смотрел, как раскаленные щипцы приближались к лицу. Два крепких стражника держали за руки, а монах нараспев читал молитвы, изгоняя дьявола из языка и прочих частей тела. Комиссар не ощутил боли, лишь противный запах горелого мяса и рот, наполненный кровью, говорили о том, что демон изгнан вместе с куском плоти. На чекиста набросили кусок разрисованной овчины, нахлобучили шутовской колпак и потащили во двор. Следом шел священник с двумя служками и пел очистительные псалмы, заботясь о душе несчастного.
Акт веры, господа, это не жалкие потуги большевиков карать врагов революции. Мужичье, оно и есть мужичье, тупое настолько, что даже убить не могут по-человечески. Не научились комиссарики благородной утонченности казни, являющейся немаловажным воспитательным моментом для окружающих. Учиться! Учиться! И еще раз учиться!
Фишман оказался в руках истинно утонченных палачей, а не собратьев мясников из подвалов чрезвычайной комиссии. Еретика привязали к столбу на площадке перед часовней и аккуратно, с песнопениями, обложили вязанками с хворостом так, чтобы жертвенный огонь не погас. Горбун облил несчастного прогорклым маслом, бегло осмотрел костер и показал монахам, что все готово. Опять священная молитва и пламя сначала лениво, словно нехотя, охватило хворост, а затем лизнуло ноги.
— Нет! — закричал Иосиф и средневековая дикость исчезла, уступив место палате госпиталя.
Рядом с кроватью сидел начальник Севастопольского ЧК и беседовал с хорошенькой медсестрой о всякой всячине, не имевшей никакого отношения ни к медицине, ни к борьбе с контрреволюцией.
Глава 6
«Я режиссер, и мне же здесь играть.
А, впрочем, роль знакома до копейки.
С тобою в паре нам крутить опять
Трагедию на счет судьбы-индейки».
На проходной судоремонтного завода командированных специалистов встретил Гросснер и тут же начал жаловаться на нелегкую жизнь инженера. Оно и понятно. Беспорядок, царивший на заводе, мог привести в состояние озверения кого угодно, даже такого человека, как Иван Леопольдович.
— Бардак! — бушевал главный инженер, — Содом и Гоморра! В голове одни партсобрания, а великолепный крейсер решили разрезать на металл!
Боже мой! До чего я дожил? Почему бросили работу? Что-что? Опять! Пойдемте в заводоуправление и там поговорим! Мне телефонируют из Москвы, что надо работать быстрее, а потом сами же срывают работу указанием, что надо провести митинг в поддержку голодающих Поволжья!Заводоуправлением называлось приземистое здание бывшей гауптвахты. Матрос, дремавший в дежурке, лениво приподнял голову и, увидев сухопутных командиров, продолжил сон. Дроздов за такое непотребство, хотел провести воспитательную работу, но передумал и правильно передумал. Нечего учить краснопузых уму разуму! Научили! Так научили, что теперь сами вынуждены идти с сумой по миру.
Иван Леопольдович открыл двери невзрачного кабинета, половину которого занимал кульман немецкого производства и массивный стол, заваленный чертежами.
— Присаживайтесь! — сказал главный инженер, — Бросьте чертежи в корзину и располагайтесь!
— Нам в Одессе сказали, что мы должны определить суда, которые следует списывать в первую очередь! — начал Морозов, — Мои жалкие попытки убедить тамошних товарищей в моей некомпетентности ничего, кроме головной боли, не дали! Я, конечно, могу с важным видом ходить по заводу, но… Сами понимаете! Мы, полагаясь на Ваш опыт и знания, подпишем любые бумаги относительно кораблей и попытаемся создать нормальные условия для работы инженеров в этом гадючнике.
— Почему нет? — улыбнулся Гросснер, — Здесь все делают вид, что работают, но только у Вас хватило смелости признаться в своем невежестве! Вот что! Я подготовлю пакет первоочередных бумаг, и сразу будет видна кипучая деятельность! Господа-товарищи верят только бумагам! Не будем их разочаровывать.
— Согласен! — вставил свое слово Дроздов, — Пора бы перекусить! Вы как на это смотрите, господа?
— Я удивляюсь желудкам пролетариев! — хихикнул Гросснер и снял запотевшее пенсне, — Они питаются в нашей столовой и до сих пор живы! Я понимаю, что сейчас не до разносолов, но продукты надо готовить, а не издеваться над ними. Можем пообедать у меня дома! Рабочие, я очень надеюсь, не успеют напортачить, и в порыве пролетарского негодования не станут бить физиономии, обезображенные интеллектом.
Дежурный уже не дремал, а нагло спал и Дроздов не выдержал такого вопиющего безобразия. Он тихо забрал карабин, заговорщицки подмигнул и вынул затвор. Потом аккуратно поставил оружие на место и поспешил выйти.
— И как это понимать? — поинтересовался Гросснер, — Пришлют другого остолопа, и ничего не изменится!
— Зато если что-то пропадет, винить будут не Вас и не Вас обвинят в саботаже, а пролетария, что само по себе приятно! Оно даже не поинтересовалось документами, а случись что, отгрызет себе это самое, и поверят ему! Вот так-то! — заметил Дроздов, а на проходной сдал затвор начальнику караула.
Город встретил привычным шумом и Гросснер долго пытался поймать извозчика. Помог Дроздов, который просто остановил пролетку посреди улицы и таки убедил возницу в своей правоте. Ох, и расшалился сегодня подполковник, а это не к добру. Инженер жил на Приморском бульваре в доме, очень знакомом настолько, что Морозов даже закрыл глаза, боясь увидеть ее. Сколько лет прошло, а ничего не забылось. Где теперь та смешливая гимназистка? Из-за нее едва не выгнали из гимназии и, едва не женился в девятнадцать лет.