Чтение онлайн

— Не твое собачье дело! На партактиве поговорим, — огрызнулся Фишман, — Тут есть дорога прямо к Инкерману, чуть больше тридцати верст…

— Иосиф! С глузду спятил? Ни за цапову душу подохнем! Высунь свою пацючью мордочку и скажи этим харцизякам пару теплых слов!

Фишман поднялся, и смело шагнул в проем ворот. Выстрел и комиссар упал на камни словно подкошенный.

— Сволочи! — разозлился Гаманенко и наугад пальнул в заросли, — Ахмед! Ты меня слышишь, контра?!

— Выходи поговорим или с Куле-Буруна будешь прыгать? — послышался ответ, — Начальник! Встретимся на пол-пути! Снесут твоя башка и моей, чилым-билым будет! Якши?

— Как там товарищ оперуполномоченный? — тихо спросил ротный у Дамира.

Татарин покачал головой и только

развел руками, показывая, что серьезнее не бывает.

— Не здохне! Отнести в тень и привести в чуйство, — устало прохрипел Гаманенко и выглянул из бойницы.

Надеясь, что визави вот-вот покажется из укрытия, приготовил оружие. Ахмед оказался не так прост и Гаманенко едва успел нырнуть за камни, по которым зацокали пули.

— Ахмед! — крикнул ротный, — Мы так не договаривались!

В ушах звенело, словно от удара кулаком, спину обожгло как плетью, и настала тишина. Из этой самой тишины, беззвучно, пришел Страх в черном мундире с золотыми погонами, стеком и бесформенным лицом, скалящимся золотыми челюстями.

— Ваш бродь! Та я же ничего…

Их благородие через мгновение стали их превосходительством Ужасом и, по-отечески, наступили лакированным сапогом на живот. Гаманенко скорчился от боли и уже не видел торжествующей улыбки их Величества Смерти.

Стрельба на каменистом мысе могла бы разбудить мертвого, а Фишман был вполне жив, разве что левая рука онемела, пропитанная тупой болью. Иосиф удивленно осмотрелся и, став на четвереньки, выглянул из-за небольшого парапета. Красноармейцы с остервенением перестреливались, дрались на штыках; оставшись без патронов, били, кусали друг друга с пеной у рта. Сволочи несознательные! Никакого революционного порядка! Фишман рванулся, было вперед, но, зацепив ветку раненым плечом, потерял сознание.

Солнце уже касалось белесых скал, когда чекист пришел в себя Больно — значит, еще жив! Мертвецы боли не чувствуют, как те, без сапог и оружия, лежащие на камнях. Пить! Здоровой рукой комиссар достал флягу и жадно сделал пару глотков. Остановившись возле Гаманенко, чекист долго смотрел на кровь, сочившуюся изо рта, опустился на колени, воровато оглянулся и камнем добил раненого в висок.

Медленно, покачиваясь вслед корявой тени, Фишман пробирался через заросли кизила в сторону Бельбекской долины. Проклятый мост, с которого все началось, остался позади и Фишман свернул на проселок, уходивший в сторону деревушки Фоти-сала. Боль отступила и только холод, несмотря на теплый вечер, сковывал движения, превращая человека в куклу на негнущихся ногах-ходулях. Хотелось накинуть на плечи сибирский тулуп на медвежьем меху и хорошенько выспаться под разлапистой сосной на постели из теплой сухой хвои.

Переполох, связанный с приездом «товарища Троцкого», улегся и улегся, надо отметить, не без помощи благообразного старичка-лекаря и здоровяка фельдшера из Бахчисарайского желтого дома. Бывшая пулеметчица почему-то приняла медиков за белогвардейцев, контузила фельдшера шваброй, забаррикадировалась в кладовой и швыряла в форточку куски мыла, принимая их за толовые шашки. Морозова эта катавасия ничуть не волновала и он, с помощью купленного на барахолке справочника, принялся вычислять ночь ближайшего новолуния. Дроздов напротив присоединился к зевакам, осаждавшим последнюю твердыню отважной амазонки. Верзила фельдшер, потирая ушибленную поясницу, костерил сумасшедшую бабу в бога, душу, мать и даже чертову бабушку, не обращая на старшего коллегу ни малейшего внимания.

— Милостивый сударь, не найдется ли огонька? — обратился почтенный лекарь к Дроздову, который, весело попыхивая папиросой, комментировал полеты мыльных боеприпасов.

— Недолет! Перелет! Вилка! Цель уничтожена!

— Е-мое! Сука, твою мать! — взревел фельдшер, потирая лоб, — Я тебя сейчас устрою!

— Fortuna non penis…! —

оборвал помощника врач, — Пока мы с товарищем командиром курим, снимите с петель калитку и принесите ее сюда!

— Есть женщины в русских селеньях, — почесал затылок Дроздов, — Может пристрелить, чтобы не мучалась?

— Ну что Вы, уважаемый! — возмутился врач, — Это же просто неповторимый экземпляр для моего паноптикума! Знаете ли Вы опусы Антона Чехова? Во всяком случае, слышали. Мы вместе отдыхали и, как-то в Ялте, я ему говорил, что только в богоугодном заведении существует настоящий простор для полета мысли, раскрепощенной в отношении общества!

— Палата номер шесть? — улыбнулся Александр, — Мрачновато.

— Именно! — согласился врач, — Антон все утрировал до гротеска, хотя оглянитесь, и сразу станет ясно кто нормален! В заведении, где я состою на службе, даже атмосфера особенная, пропитанная флюидами совершенства. Например, полковник Кранковский — настоящий философ. Решил познать учение маркиза де Сада и уже второй десяток лет сидит в уютной комнате, за ажурными решеточками на окнах. Если зайдете в гости, дам ознакомиться с трактатами Кранковского. Смею уверить, что в них истинная неповторимость, которая маркизу даже не снилась. А ведь для подтверждения своей теории Кранковскому хватило всего пяти горничных. Кажется коллега aut cum scuto.

— Мой друг! Прикройтесь щитом, подберитесь поближе к окну и расскажите, чем больная занята. Если сумеете, то поставьте диагноз.

– Удар мылом переживу и так, — буркнул фельдшер.

— Дворник сообщил, что в комнате пять лопат, один багор и парочка топоров, — назидательно заметил психиатр.

Как бы в ответ на подобные слова стекло со звоном вылетело и багор, просвистев над головой Дроздова, с невероятной силой воткнулся в ствол дерева.

— К черту все! — возмутился фельдшер и, отбросив импровизированный щит, направился к пролетке.

— Очень правильно, коллега! Достаньте рубашечку из парусины, — старчески дребезжащим голосом крикнул эскулап.

Дроздов выдернул багор из дерева, осмотрел сие изделие и, не обращая внимания на предостерегающие крики, подобрался к окну, чтобы растащить раму.

— Учитесь, будущее светило медицины! — улыбнулся психиатр, — Принесите флакон с эфиром, тампон и прикройте товарища военного!

Фельдшер передал коллеге сумку и опасливо поднял дверь. Комендантша ногой вышибла оконную раму и с ненавистью посмотрела на двух милиционеров, спешивших на помощь Дроздову.

— Товарищ Троцкий, уходите! Я задержу их! — прогрохотала Василиса и выпрыгнула во двор, размахивая топором на длинной рукояти.

Фельдшер, приняв удар топора в «щит», позволил Дроздову оглушить больную и с помощью блюстителей пролетарского порядка таки связал защитницу наркомов.

— Сволочи! Белые гады! — прохрипела пулеметчица и укусила врача за палец.

Это был ее последний подвиг. Вскоре подействовал эфир, грузное тело больной обмякло и опрокинуло фельдшера на землю.

— Преогромнейшее спасибо, уважаемый! — расшаркивался врач, — Если возникнет нужда, обращайтесь в наш желтый домик на окраине Бахчисарая к Артемию Францевичу Жердицкому. Буду рад. Приезжайте в воскресенье утренним поездом! Ой! Варвары! Дикари! Коновалы! Это же дама! Вяжите ее, а не душите и вытащите кляп! Она может задохнуться!

— Спасибо за приглашение, Артемий Францевич! — улыбнулся офицер, — Александр Михайлович Дроздов, военный инженер! Очень было приятно познакомиться!

В такой вечер совершенно не хотелось сидеть в душной комнате, и Дроздов решил прогуляться, предоставив другу возможность, в одиночестве, заниматься топографией Луны и ее окрестностей. А ведь была и другая ночь, январская ночь двадцатого, холодная, промозглая, ревевшая соленым ледяным ветром. Их было совсем мало: Витковский, Колтышев, Туркул, Манштейны, Харжевский, Протасович, Кабаров и, разумеется, Дроздов. Хотя почему разумеется? Александр никогда не считал себя сподвижником легенды «белого» движения, Михаила Гордеевича Дроздовского.