Беглец
Шрифт:
В доме пахло старым деревом и плесенью. Казалось, он уже наполовину ушел в землю. Полоска света очерчивала контуры прикрытой межкомнатной двери.
– Я зажгу свечи, – остановила гостей хозяйка на пороге. – Тут ступени. Осторожнее.
Несмотря на внешнюю мрачность неказистого домишки, внутреннее его помещение при слабом свете свечей оказалось довольно уютным и просторным: большая центральная комната с русской печкой в углу, за нею – маленькая кухонка, деревянный стол около стены, с неприбранными на нем цветными карандашами, детскими рисунками и поделками из бумаги. Под двумя окошками напротив входа в комнату располагался широкий топчан, застеленный толстым домотканым разноцветным
– Петр!
Невесть откуда появшийся мальчишка точно возник из-под земли.
– Рукомойник тут! – он отдернул занавеску, скрывающую прибитый к стене рукомойник и подобие жестяной раковины в тумбочке, в которой, судя по звуку сливаемой воды, стояло ведро. Сам Петр кинулся к столу, бережно собирая бумаги и карандаши. Потом стрелой метнулся на кухоньку и оттуда появлялся несколько раз с тарелками, на которых лежали овощи, с миской квашеной капусты, с неровными краюхами черного хлеба, с острыми перьями зеленого лука и тяжелым чугунком. Зажег еще две свечи на столе.
Она толкнула Семеныча в бок, показывая на щель приоткрытой комнаты. Около постели на высокой табуретке сидела белокурая девочка и болтала ногами, которые не доставали до пола. Только по вытягиваемой шее в сторону двери, было ясно, что ей очень любопытно, что происходит в комнате. Но девочка не покинула своего «поста», услышав пришедших. И ни разу не позвала ни мать, ни брата, а продолжала смирно сидеть, ожидая, когда мать подойдет к ней. Того, кто лежал на постели – видно не было.
– Располагайтесь к столу, – появилась хозяйка, сменив черное одеяние на ситцевый длинный халат советских времен. И направилась в комнату: – Я больного проведаю. От боли кричит и скручивается, привязываем его, чтобы не упал. А спит – по струнке вытягивается, точно разорваться хочет.
В проеме открываемой двери стало видно худое до безобразия мальчишеское тело, крепко обмотанное простынями. Вездесущий Петр уже тащил в комнату ведро воды. Женщина склонилась над лежащей «мумией». Воркуя, отвязывала простыни, которые держали туловище мальчика на постели. Белокурая девочка спрыгнула с громоздкой табуретки и подавала матери куски сложенной марли.
Семеныч посчитал для себя неприличным открыто смотреть в их сторону, но то и дело косился на постель больного ребенка, наблюдая как мать и двое детей старательно и с любовью освобождают мальчика, обтирают кожу смоченной марлей, меняют клеенку, перестилают постель…
– Ложки у всех есть? – осведомился Петр, подвигая свечу к центру стола. – А Костя потом поест? Кашу ему протирать надо?
– Позже, – согласилась хозяйка. – Молочную смесь разведу. Уже поздно.
Ужин был немногословным. Дети с аппетитом поглощали еду. Дом заражал своим молчанием. Не требовалось произносить лишних слов и делать лишних движений. Казалось, что здесь и так все понимают друг друга. Атмосфера за столом, несмотря на то, что за стенкой лежит больной ребенок, отнюдь не создавала впечатления горести, тяжести или беды. Напротив, было спокойно и совершенно непринужденно. И Семеныч поймал себя на мысли, что, наверное, впервые он и сам проникается таким безмятежным состоянием: отсутствовали всякие страхи о будущем, ненужные мысли, бесполезные вопросы, навязчивая суета, привычная для обычного человека. В этом доме каждое мгновение казалось необходимым и наполненным, и всякий, кто попадал внутрь бревенчатых стен вечности, начинал жить только этим мгновением, в котором неожиданно становилось предельно ясно, что делать в следующий миг.
– Заночуете? – хозяйка встала из-за стола, собирая со стола. Ей никто не ответил, а Семеныч почувствовал, что ответ и так очевиден: естественно, они останутся на ночь. А с утра он посмотрит,
какие емкости для воды имеются в хозяйстве, что из мелочей можно починить или привести в порядок.– Баню тогда затоплю, – хозяйка скрылась за занавеской, позвякивая посудой.
– Тебя как зовут? – Она тронула распавшиеся по плечам светлые волосики девочки.
– Тая, – улыбнулась та. – Мне пять лет.
– Четыре, – мимоходом бросил опять откуда-то появившийся Петр с двумя подушками, которые он нес к топчану у окна. – Пятилетние за собой карандаши и игрушки со стола убирают. И Маньку кормят.
– Я привязала ей пучки травы!
– Не знаю, Манька была голодная.
– Костя мало спал, я не могла от него надолго отойти. Зато я чугунок с картошкой прогрела к вечеру, – после этого Тая убежала. А вернулась уже с постельным бельем.
– А вы откуда? – спросила Тая у Нее.
– Из Москвы. Нам переночевать было негде. Вот мы к вам и пришли, – Она помогала Тае расстелить постель, приноравливаясь к движениям маленьких рук.
– Очень хорошо, что пришли, – кивнула Тая. – Когда мы жили в Испании, у нас много гостей было. И комнат. А в Москве я в бассейне любила плавать.
– Ты не можешь помнить, – возразил Петр. – Это тебе мама рассказывала.
– Нет, я помню, – возразила Тая.
– Да, да. Так говорят трехлетние девочки, – он принес одеяло.
– А ехидничают исключительно трехлетние мальчики, которым больше некого задеть. И воображают себя взрослыми тоже они, – Тая неторопливо развернула пододеяльник. И пожав плечами, серьезно сделала вывод: – Оказывается, мы с тобой ровесники. Вот это фокус, сказал бы папа.
Семеныч и Она переглянулись и невольно улыбнулись…
– Мам, неужели Костя таким навсегда останется? – задумчиво спросил Петр, глядя на худое, скрюченное тело старшего брата, на его неестественно согнутые запястья, пока тот лежал в жарко натопленной бане. Мать его уже вымыла, и положила на широкий верхний полок. Слабые мышцы мальчика висели под кожей. Ребра и кости безобразно выступали.
– Ты не считаешь, что твои вопросы слишком глупы? – поинтересовалась мать. – Бери мочалку и оттирайся. Гостям надо ополоснуться, и мне с Таей.
– Я просто думаю, – Петр взял в руки кусок мыла. – Вот бы мы зажили…
– Зажили, – кивнула мать, намыливая ему голову. – Костя учился бы на пять классов ниже. Ты на один или два. Над вами смеялись бы за спиной. Тая выпрашивала бы телефон и компьютер. Я работала бы, скажем, продавцом с утра до ночи, отпуская водку и сигареты. А жили бы мы в маленькой комнатушке с тараканами, потому что у нас не хватило бы ни на что больше денег. А потом… Ты кем-нибудь устроился бы. Например, водителем автобуса или слесарем. Женился бы, и в праздники мы встречались бы все, обсуждали погоду, осуждали несправедливость, жалели бедных и завидовали богатым. Ходили бы в магазин за колбасой и смотрели бы кино на широкоэкранном плазменном телевизоре. Точно, вот зажили бы мы…
– В глаза попало! Смой скорее! Воды!!!
– Все? – на Петра обрушился большой ковш теплой воды.
– Мам! Я хочу пчел разводить. Я книгу нашел на чердаке по пчеловодству. Мед очень дорого стоит.
– Что за тяга кого-нибудь разводить? То рыбу, то кроликов, теперь вот пчел?
– А что кролики? Теперь мясо будет! И шкура! Мех!
– Да?! Любопытно, кто же будет их убивать? – сыронизировала женщина. – Холодной облить тебя?
– Давай, – Петр встал ровно, съежился и приготовился получить порцию холодной воды на распаренное тело. – Пусть кролики пока разводятся. Я прочитал, что мясо вообще для человека не нужно. Оно не усваивается. А пчел, как раз, убивать и не надо. Давай попробуем?