Чтение онлайн

– Смерти вообще желать не стоит. Слышишь, колдун?
– Деян, взяв кружку, склонился над чародеем, осторожно встряхнул того за плечо.
– Голем! Пей. Сам говорил - за Белыми Вратами ничего нет, кроме людей вроде нас. Нечего туда торопиться.

Чародей застонал. Деян привычным жестом, как не раз проделывал с Шалфаной Догжон, обхватил ладонью его затылок, приподнял голову и поднес кружку к губам. Кисло-горький запах ударил в ноздри: чародей приоткрыл глаза и попытался оттолкнуть кружку подбородком.

Деян выругался. Он сомневался, что чародей сейчас хоть как-то соображает, - но ужас перед пищей

застрял в его больном сознании крепче некуда.

– Пей!
– Деян повысил голос, вспоминая, как чародей когда-то заставил подчиниться превосходящих числом орыжцев.
– Давай, ну?!

Тот захрипел, пытаясь отвернуться. Деян легко удержал его.

– Пей, сукин ты сын!
– Деян наклонил кружку.
– Пей или умрешь!

Вряд ли чародей подчинился угрозе: просто кончились силы сопротивляться - и Деян постепенно влил варево в рот.

– Вот так бы сразу.
– Он отпустил чародея.
– Безо всяких...

Деян осекся; ему вдруг стало стыдно. Чародей смотрел из-под полуприкрытых век с бессильным ужасом.

– Ну, будет! Успокойся.- Деян присел на корточки у изголовья.
– Ты меня слышишь? Господин Ригич... Рибен, - он с трудом припомнил имя чародея.
– Я не хочу причинить тебе вред. Этим у нас детей лечат... Понимаешь? Но если станет хуже - я не оставлю тебя мучиться, - заставил себя произнести Деян.
– Обещаю.

Чародей тяжело дышал, беззвучно шевеля губами.

Погасла закрепленная между камней лучина. Деян, морщась от боли в спине, встал, разжег ее заново и снова поставил котелок греться над углями.

– II –

Днем монотонный рокот ливня заглушал все лесные звуки. Ночью, когда буря улеглась, через волоконные оконца слышно было, как тут и там капает вода, как скрипят деревья. Хижина неплохо держала тепло, но отчего-то стыли пальцы; в капели с крыши чудились шаги.

На лавке сбивчиво дышал чародей.

Еще дважды Деян сумел влить ему в рот по несколько глотков целебной жижи, но никак нельзя было понять, есть ли в том польза и возможно ли вообще удержать жизнь в ослабленном немыслимым колдовством теле.

Измотанный ожиданием, Деян вновь провалился в полудрему и вновь подскочил с криком: теперь примерещилось, как чернобородый хозяин хижины душит спящую женщину.

Деян придвинулся к очагу, отогрел руки, и снова незаметно подкрался сон: безликий чернобородый был весел, блестел начищенный ружейный ствол. Чернобородый ударил прикладом женщину на лавке, хохотнул, нагнувшись к ней: у женщины оказалось круглое лицо Солши Свирки с зияющей раной на месте рта.

– Мрак небесный!

Деян ударил кулаком по стене, разгоняя сонную одурь. За испугом последовало облегчение, за облегчением - стыд. Пусть то был лишь кошмар; и все же он оказался рад - рад!
– увидеть изувеченным одно знакомое лицо, потому как страшился увидеть на его месте другое.

"Господь всемогущий! Вот до чего дошло. До чего я дошел".

Деян прошелся по хижине, сел обратно к очагу, обхватив голову руками. От стен пахло древесной гнилью; запах напоминал об Орыжи -

старый дом Химжичей давно пора было перестраивать. Сна больше не было ни в одном глазу, но явь причиняла не меньшие муки.

"Как там все... Эльма. Зачем ты так со мной, за что? Что я сделал, в чем ошибся? Исправить нельзя - так хотя бы понять... Да ерунда это все, морок! Обошлось бы. Храни тебя Господь, Серая. И девчонок, и всех. Пусть Терош за вами присмотрит. Пусть присмотрит..."

– Закрой глаза, Джибанд! Пожалуйста!
– Деян, подойдя, похлопал великана по плечу, но тот, конечно, не отреагировал на просьбу. Деян поборол искушение набросить ему на лицо какую-нибудь тряпку. Джибанд и так "следил" за хижиной невидящим взглядом: завязать ему глаза - значило только еще больше нагнать жути... Оставалась ли у него еще надежда очнуться от забытья?

– Безумие какое-то.

Деян вернулся к очагу, снова подвесил котелок над углями. Много лет - с тех пор, как несмышленым мальчишкой пытался сбежать к большаку, - он не оставался по-настоящему один: всегда где-нибудь рядом - не дома, так на соседском дворе - находился кто-то, с кем можно было перекинуться парой слов, у кого попросить совета, помощи...

– Брехня: ни у кого я ничего не просил, гордость не позволяла. Сами мне все предлагали.
– Деян помешал варево, отгоняя мысль о том, что вряд ли чародей еще может глотать.
– И зачем? Дураку все не впрок.

В памяти было не найти защиты и приюта; говорить вслух с самим собой оказалось еще хуже, чем молчать. Деян понял, что невольно придвинулся ближе к лавке, где лежал чародей. В лесных шумах за бревенчатыми стенами таилась неизвестная опасность, от великана веяло потусторонней жутью - тогда как Голем, несмотря ни на что, был человеком. Единственным живым человеком на много верст вокруг.

Но искра жизни в нем неумолимо угасала. Больше он не стонал и не бредил, едва можно было расслышать его дыхание за плеском капающей с крыши воды и треском углей.

"Сам ведь хотел скорее от него отделаться. И что теперь - передумал? Совсем запутался, увяз... Дурак!"

Деян заскрежетал зубами, меняя остывшие камни у ног чародея на новые. Злость, укоренившаяся глубоко внутри, за гранью разума, не исчезла. Но теперь, оставшись в одиночестве и потеряв, даже в мыслях, родной дом, засыпая с открытыми глазами от усталости, - теперь он со всей ясность видел в чародее человека, такого же, как он сам. И оттого совсем не хотелось, чтобы тот умер тяжелой, бессмысленной смертью в позабытой людьми и Господом хижине в глуши...

Сейчас - когда в ночи срывались с крыши капли воды, и едва возможно было уловить признаки теплящейся рядом жизни - Деян вспоминал о своем недавнем бегстве с отвращением.

Чем дольше тянулась ночь, тем сильнее сжималось вокруг одиночество; чем ближе смерть подступала к чародею - тем сильнее Деяну хотелось ее отвадить. Но в его распоряжении была лишь обрывочная и позабытая наука сумасшедшей старой знахарки да неумелые примеры лечения ее преемницы. А чародея убивала не только телесная слабость, но и зелье: с такой болезнью не сталкивалась даже старая Вильма, и никакого другого лечения от болезней похожих, кроме тепла и простой пищи, он не знал; а даже если б и знал, откуда б он мог взять лекарство?