Абрамцево – судьба моя
Шрифт:
В отличие от моей родной бабушки Баба Вава имела по жизни большой опыт ухода за скотиной, птицей, огородом и обладала другими сельскими навыками. При доме был сооружен небольшой рубленый сарай, в котором вскоре поселились козы и куры во главе с драчливым красавцем петухом. К огромной радости всей семьи наш дом был пригоден для круглогодичного использования.
Подошло время выполнять обещание, данное отцом еще до войны, и покупать потенциальному охотнику ружье. Но какой настоящий охотник без подружейной собаки, да и Бабе Ваве темными зимними вечерами спокойней с ружьем и собакой.
Для приобретения простенького одноствольного куркового ружья мой отец, ярый противник охоты, был вынужден вступить в охотничье общество.
С
Дача-мастерская Королева в то время была крайней слева в поселковом ряду в непосредственном соседстве с дачей Иванова. Виктор Семенович предупредил соседа о моем предполагаемом визите.
Немало смущенный я предстал перед корифеем скульптуры. Было где-то четыре-пять пополудни и Борис Данилович, вероятно, отдыхал после обеда. Одет он был своеобразно: просторный темный халат поверх повседневной одежды, а на голове некий убор подобный восточной тюбетейке. Сегодня, воскрешая в памяти образ мастера, вспоминаются строки известного романса. «Без сюртука в одном халате… Фуражка теплая на вате, чтоб не остыла голова». Чувствовалось, что за обедом хозяин дома немного выпил. Был подчеркнуто любезен.
– Вы, Алексей, не хотите ли попробовать сладенькой смородиновой наливочки моего приготовления?
– Да, я еще того… Понимаете? – промычал я неопределенно.
– Понимаю, понимаю. Так вы хотите завести охотничью собаку? Дело хорошее, но хлопотное.
Борис Данилович рассказал о том, как надо выхаживать щенка, о необходимости в дальнейшем зарегистрировать собаку в Обществе охотников. Еще я получил много других ценных наставлений и, наконец, мне были показаны два изумительных белых крапчатых малыша породы сеттер лаверак, что по-нашему – английский сеттер. Из разнополых щенят я выбрал кобелька. Забрать это чудо можно было к концу лета, когда мать перестанет кормить свое потомство.
Из разговоров взрослых я уяснил для себя факт наличия среди обитателей нашего поселка того времени художников – творцов, вызывающих особое, почтительное уважение. В их числе были, конечно же, Б. Д. Королев и И. И. Машков. Надо вспомнить еще Игоря Эммануиловича Грабаря – невысокого, сухопарого человека всегда строго, элегантно одетого, отличавшегося завидной пунктуальностью. Ровно в час дня он выходил на предобеденную прогулку по тропинке вдоль поселка, и по нему можно было проверять часы. К числу корифеев, безусловно, принадлежала и Вера Игнатьевна Мухина.
Дом Мухиной выглядел весьма скромно рядом с трехэтажным архитектурным сооружением, увенчанным террасой с деревянной колоннадой, ее соседа Грабаря. Дача-мастерская Мухиной практически не имела мастерской, соответствующей масштабности ее творчества. Это был длинный приземистый сруб с мансардными комнатами под крышей. Работала Вера Игнатьевна в некоем летнем сооружении, внешне напоминающем теплицу, размещавшемся за прудиком в десятке метрах от дома. В Абрамцеве Мухина жила уединенно со своим сыном, её поддерживала семья сторожа Василя, которая и занималась коровой, огородом и другими хозяйственными заботами. Внешне Вера Игнатьевна выглядела суровой, замкнутой, неконтактной. Так ли это было на самом деле? К моей маме она относилась с искренней сердечностью и теплотой. Мамин портрет работы Мухиной бережно хранится у нас в семье.
Кроме уже упомянутых мною художников, живших в нашем поселке в те годы, вспоминаю и другие имена: Е. А. Кацман, В. Н. Перельман, Б.В.Иогансон… Их дачи-мастерские располагались в начале поселка за оврагами. Их дети были постарше, внуки помоложе, так что в памяти тех лет остались лишь имена художников.
В первое послевоенное лето на нашей поляне перед участками Радимовых появилась пухленькая миловидная девочка лет семи-восьми со светлыми волосами, заплетенными в косички и, вероятно, с бантами. С ней был еще худенький
мальчик, как выяснилось младший брат, еще был огромный мяч. Светлана и Коля Немоляевы и их огромный мяч – эта картина из далекого прошлого запомнилась на всю жизнь.На всю жизнь запомнилась и первая послевоенная зима в Абрамцеве. Теплый уютный дом с заботливой, всегда удивительно доброжелательной Бабой Вавой в засыпанном снегом дремучем уснувшем лесу. Картошка, приправленная репчатым луком, мукой и молоком, запеченная в дровяной печи. Чай с медом…
Вечером, засыпая при мерцающем свете керосиновой лампы, я разглядывал на дощатом потолке удивительные загадочные картины, нарисованные причудливой текстурой дерева, большими и малыми распилами сучьев. Тут были и забавные физиономии, и разнообразные следы как бы реально существующих и сказочных животных. Чего только не было. Благодатное поле для разгула детской необузданной фантазии.
При первой возможности я отправлялся из Москвы в Абрамцево. Выходные дни, школьные каникулы или даже сорокоградусной мороз, освобождающий от посещения школы, предоставляли мне такую возможность.
В первую послевоенную зиму в заснеженных Абрамцевских лесах у меня произошли две незабываемые встречи. Первый раз это был тот самый случай, когда из-за крутых морозов можно было не ходить в школу.
Поздним холодным утром я оделся потеплее и отправился на лыжах в лес. Миновал усадьбу и двинулся дальше через поля в сторону деревни Глебово. Запрятанная в кустах на моем пути речка Яснушка даже в сильные морозы не замерзала, и потребовалось много времени, чтобы найти возможность перебраться на другой берег этой милой, нежно журчащей на перекатах речушки. В конце концов, пропахав в пушистом снегу в чапыжнике около километра, я по стволу упавшей березы с лыжами в руках преодолел возникшую преграду и оказался на Глебовском берегу. Поднявшись из ложбины на взгорье, вышел на поле уже на задворках деревни. Пошел было дальше по краю поля, но остановился с каким-то странным предчувствием опасности.
Огляделся. Декабрьский зимний день короток. Небо за лесом на западе зажелтело, а снег вокруг, отражая сине-зеленое небо в зените, окрасился в сине-зеленые тона. Тишину зимнего вечера порой нарушали лишь резкие хлопки лопающейся на морозе коры деревьев. И тут я увидел волков. По другому краю поля след в след они двигались в мою сторону. В ужасе я замер. Не помню своих ощущений в тот миг, кроме парализующего сознания страха. Помню только жаркое чувство облегчения, когда стая, не дойдя до меня полусотню метров, свернула в лес. Было мне в ту пору двенадцать лет.
Другой раз я решил не искушать судьбу, не забираться далеко в лес, и направил свои лыжи к дубовой роще, что в полутора километрах от усадьбы. Миновал дом отдыха и двинулся вдоль тропы, ведущей от Абрамцева к Артемову. Дальше слева, чуть на взгорье и находилась так любимая обитателями Мамонтовской усадьбы величественная дубовая роща. На огромной белоснежной поляне, обрамленной посеребренным инеем подлеском, собрались исполинские дубы с мощными темными стволами, и, казалось, поддерживали своими цепкими разлапистыми ветвями упавшее свинцово-серое зимнее небо.
Вернуться домой я решил другим путем и, миновав рощу, углубился в прилегающий к ней лес, и вдруг… явственно услышал доносящуюся из засыпанного снегом бурелома чистейшую немецкую речь. Я на мгновение затаился. Что это? Послышалось? Нет, тишину заснеженного леса вновь нарушила знакомая с детства Deutsche Sprache. Пригляделся и увидел среди кустарника солдат в серых шинелях. Вот это да! Полгода как война закончилась, а немцы еще скрываются в подмосковных лесах.
Подгоняемый неподдельным страхом, я, что есть сил, помчался домой. Весть о том, что немецкие солдаты схоронились в нашем лесу, мгновенно стала сенсацией, но так же быстро выяснилось, что это бригада военнопленных расчищает участок под строительство дачного поселка Академии наук.