Чтение онлайн

Мы же, входящие в пору отрочества, по-прежнему дружно играли в футбол, правда, уже не между собой, а с ребятами из соседних деревень. Эти эмоциональные встречи порой заканчивались массовыми драками. Сева Волков, внук Всеволода Саввича Мамонтова, вспоминал позже, что среди суровых развлечений были и кулачные бои, и ему, младшему среди нас, доставалось особенно крепко.

На территории усадьбы, на поляне, обрамленной старыми липами, между банькой и церковью, располагалась волейбольная площадка. Со всей округи вечерами здесь собиралась молодежь и дотемна шумно играла в волейбол. Порой и нам удавалось приобщиться к игре.

Разумеется, у каждого из нас были свои любимые занятия. Что касается

меня, то массовым дружеским развлечениям я предпочитал счастливое одиночество на лоне природы.

Какое блаженство брести босиком с сандалиями в руках по наполненной теплой пушистой пылью дороге, пролегшей среди полей и перелесков. Слушать пение птиц, стрекот кузнечиков, уединившись в необъятном мире. Мне представлялось, что когда-то, шестьсот с лишним лет назад, в самоуглубленном созерцании, бродил по этим лугам отрок Варфоломей. В нашей семье среди глубоко верующих бабушек, мне довелось не раз слышать о Преподобном Сергии Радонежском и о его детских годах в здешних краях. И в моем воображении возникал древний Радонеж с белокаменной церковью, крепостными стенами и башнями на том холме, где ныне расположилось сельское кладбище.

Я любил приходить туда и, выломав в кустарнике палку, ворошить ею землю у подножья холма. Порой находил что-то интересное: старые изъеденные ржавчиной кованые гвозди, остатки каких-то предметов домашней утвари. Однажды я показал свои находки знакомому моих родителей – археологу-профессионалу. Он похвалил меня за любознательность и посоветовал весной после обильного дождя прогуляться в тех краях по свежевспаханному полю. Мой весенний археологический улов еле уместился в большой холщевой сумке от противогаза. Экспертиза показала, что среди собранных черепков многие относились к XIV–XV векам. Истинно святые места для русского человека!

Постепенно я осваивал окрестности Абрамцева. Прогулки становились все длиннее и длиннее. Иногда возвращался домой уже в сумерках. По вечерам, перед сном, с увлечением и со слезами на глазах перечитывал проникновенные рассказы о животных Сетон-Томпсона. А утром, опровергая нормальную логику, заряжал патроны и воспитывал Пирата – страстного охотника.

Но этим дело на собачьем фронте не ограничилось. Судьбе было угодно, чтобы мое охотничье хозяйство пополнилось. Как-то темной зимней ночью воры проникли в наш сарай и похитили козу-кормилицу. Мама и Баба Вава надеялись при помощи козьего молока подкормить меня после голодных военных лет. А тут такая оказия. Решили приобрести новую козу и дворовую собаку для охраны.

За поиски подходящей собаки взялся я. В Московском обществе охотников была книга со списками продаваемых собак. Не без труда мне удалось убедить родителей в том, что ничего лучше неприхотливой русской гончей для охраны сарая просто быть не может. Так впридачу к легашу Пирату у нас появился гончак Соловей.

Как и положено сыну художника, я время от времени что-то изображал на бумаге и иногда ходил на этюды с отцом или с соседкой – художницей Татьяной Радимовой. Но, ни мне, увлеченному радиотехникой, ни моим родителям моя карьера на изобразительном поприще не виделась. Думали, что я пойду по стопам отца моей мамы – технаря.

Но произошло событие, волею Всевышнего, изменившее все предположения по поводу моей будущей профессии. Как-то в конце сороковых годов мой московский приятель и тезка – сын художника Т. Г. Гапоненко – пригласил меня на просмотр работ учащихся Московской средней художественной школы. Эта школа в Лаврушинском переулке была известна в среде художников и имела хорошую репутацию. Наряду с официальным названием МСХШ было еще шутейное прозвище: школа детей одаренных родителей – ШДОР. Шутки – шутками, а на стенах были

развешены подлинные шедевры, сотворенные моими сверстниками. Я был буквально ошарашен увиденным. С малолетства приобщенный к рисованию и не увлеченный этим занятием, где-то в закоулках подсознания я не сомневался в своих художнических способностях. Как же так? А я что? На всю жизнь осталось в памяти ощущение того момента, ощущение собственной несостоятельности, разочарования в самом себе.

Я твердо решил поступать в художественную школу. Родители не приветствовали это мое запоздалое решение, но и не противились ему. Сложность состояла в том, что мои сверстники учились художественному ремеслу уже пять лет и мне, предполагавшему поступать в шестой класс МСХШ, что равнялось десятому классу общеобразовательной школы, надо было выдержать строгий экзамен на профессиональное соответствие.

После занятий в обычной десятилетке, размещавшейся недалеко от Савеловского вокзала, я отправлялся на Масловку в мастерскую моего отца, где меня ждал приготовленный им натюрморт. Вскоре ко мне присоединился мой приятель – сын одаренного родителя [7] Вася Ливанов, пожелавший тоже попробовать поступить в МСХШ. Мы всю зиму с неимоверным упорством рисовали, писали акварелью и маслом, копировали рисунки классиков.

В начале лета в Абрамцеве я продолжил усиленно трудиться на художническом поприще, пытаясь хоть в какой-то мере приблизиться по профессиональной подготовке к моим будущим одноклассникам.

Однажды я писал на территории усадьбы пейзаж, примостившись рядом с васнецовской церковью. Незадолго до конца работы ко мне подошел худенький симпатичный мальчик в когда-то красном застиранном свитере. Он молча, внимательно наблюдал за моим живописанием. Когда я закончил работу и отправился домой, он пошел следом. По всему было видно, что мой застенчивый спутник стремится к общению.

– Тебя как зовут? – спросил я, нарушив затянувшееся молчание.

– Шурка, – охотно отозвался мальчонка и продолжил: – Я недавно приехал сюда и живу в усадьбе в доме, где помещается почта.

Я был старше на несколько лет, и Шурка смутился, не зная как продолжить разговор, но набрался духу и спросил.

– А как тебя звать?

– Алексей. Проще Леша. Кстати, Щурка, а ты не мог бы завтра посидеть немного, пока я нарисую твой портрет?

– Ладно. А где?

– В Поселке художников.

Сговорились. На следующий день ровно в полдень Шурка возник у калитки.

К его приходу я подготовил все для работы над первым в моей жизни натурным портретом, писанном масляными красками. Укрепил на крышке этюдника грунтованный картон, выдавил краски на палитру. По отцовскому рецепту составил растворитель из скипидара, лака и льняного масла. И мы начали трудиться. Несколько дней по два – три часа я преодолевал свою профессиональную несостоятельность. И, в конце концов, портрет был написан. Это «произведение», как помнится, не было шедевром, но Шурке понравилось.

Пока мы трудились, он поведал мне непростую историю своей жизни. Шурка родился незадолго до войны на Украине. О своих родителях не вспоминал, а вот детский дом под Житомиром запомнил на всю жизнь. Воспоминания того времени были, мягко говоря, не из лучших.

Каким-то чудесным образом после войны его разыскала родная сестра матери Шурки – тетя Катя и забрала к себе в Абрамцево. В годы войны она работала медсестрой в абрамцевском госпитале и с тех пор обитала в общежитии для сотрудников дома отдыха.