Абрамцево – судьба моя
Шрифт:
Ахтырка, как явствует из древних документов, именовалась изначально Дудкино. Но в давние времена будто бы в этих краях произошло некое чудо. Юный князь из рода князей Трубецких, владевших этими землями, возвращаясь из дальних странствий, уже рядом со своим имением попал в дорожную аварию. Лошади понесли, карета разбилась о деревья, и бездыханного Трубецкого выкинуло на землю. Когда князь очнулся и пришел в себя, он увидел лежащую в изголовье семейную Ахтырскую икону Божьей Матери, которой родители благословили его, отправляя в дорогу. В ознаменование своего чудесного избавления от гибели, он построил в Дудкино деревянную церковь во имя явления Ахтырской иконы Богородицы, а деревню с тех пор именуют Ахтыркой.
В
В центре храма под куполом вокруг гигантской модели конного памятника Салавату Юлаеву были построены специальные леса для работы скульптора. Сквозь ажурные деревянные конструкции можно было увидеть, угадать что-то огромное, величественное.
Говоря о художниках, живших в Абрамцеве, я, в то время двенадцатилетний подросток, не мог судить о творческих достоинствах того или иного произведения. В памяти сохранились лишь отдельные эпизоды – картинки из детства. Так, от посещения Ахтырской церкви – мастерской скульптора Тавасиева – самым сильным шоковым впечатлением была мертвая лошадь, подвешенная к церковным сводам и распятая в позе будущего изваяния. Художник контролировал с натуры свою работу. Вот такой натюрморт!
Из послевоенной Ахтырки возвращаюсь в сорок четвертый год. Строительство дома в Абрамцеве идет полным ходом. Наш сосед по стройке Павел Александрович Радимов рекомендовал отцу замечательных плотников, братьев Рахмановских из плотницкой династии, уходящей своими корнями аж в XIX век. Говорили тогда, что половина жителей деревни Быково, все Рахмановские – плотники.
Про соседа художника Радимова я к тому времени знал, как мне казалось, главное: к нему в гости в Абрамцево наведывался сам народный комиссар Клим Ворошилов, и что он последний представитель Товарищества передвижников.
Одно событие на фоне строительства дома осталось в памяти на всю жизнь. Как выяснилось, норы, в которые в свое время переселились барсуки, давно опустели, и их заняли лисицы. Заняли, как потом выяснилось, ненадолго. Время от времени я наведывался к запрятанным в лесной чащобе норам в надежде увидеть их обитателей, и однажды увидел двух маленьких лисят. Я поделился этой новостью с моим другом Колей Радимовым, и на следующий день мы решили продолжить наблюдения.
Лисята оставались у входа в нору на том же месте, где я заметил их накануне, и, казалось, что они спят. Настораживало обилие больших черных мух, которые вились над ними. Когда мы поняли, что что-то неладно и подошли ближе, стало ясно, что лисята умирают. Истощенные, беспомощные они никак не реагировали на наше приближение и не противились, когда мы взяли их на руки.
Вероятно, лиса-мама некоторое время назад погибла, и изголодавшиеся малыши в надежде на спасение вышли из подземелья на свет Божий.
На их счастье, наши рыжие питомцы охотно стали пить молоко из соски, а вскоре и от мелко нарезанного мяса не отказывались. Сначала они обитали в большом фанерном ящике, а когда подросли, мы для них отгородили металлической сеткой угол в коровнике у Радимовых.
Остаток лета прошел в ловле главной лисьей пищи – полевок. К осени наши лисята опушились и стали похожи на настоящих взрослых лис. К сожалению, летние каникулы кончались, и надо было уезжать в Москву, в школу.
Своих невольных пленников мы выпустили на свободу. И не трудно было представить высокую степень «благодарности» обитателей Поселка художников в адрес трогательных спасителей, когда до прихода зимы все поголовье кур в округе было уничтожено.
Занятия в школе давались мне легко, без особого труда. Отсидев
пять-шесть уроков в классе, я с двумя школьными приятелями отправлялся к подъездным товарным путям Савеловской железной дороги. В пятнадцати минутах ходьбы от школы располагалось некое сказочное царство. По обочинам железнодорожных путей находилась свалка разбитой немецкой военной техники. Каждый день товарные составы привозили с полей сражений все новые и новые искорёженные самолеты, танки, вездеходы, пушки и прочие машины смерти.Естественно, мы старались не попадаться на глаза охране этих «сокровищ», но когда нас замечали, то относились снисходительно. Как осудить мальчишек, которые в преддверии дня победы с видом победителей лазили по сверхпрочной броне «Тигров» или шуровали в смятой пилотской кабине «Мессершмитта»?
Довольно долго игры в войну с настоящей, пусть разбитой, военной техникой были главным нашим развлечением в свободное от школьных занятий время. Но мы на этом не остановились.
В те годы игрушек для детей было маловато, если не сказать, что их просто не было. В нашем распоряжении находились лишь довоенные оловянные солдатики, а пушек явно не хватало. Вот мы и искали на свалке материалы для изготовления пушек и боеприпасы к ним. В руках мы имели кусок ножовочного полотна и пассатижи. Дело за немногим: найти тонкие медные трубки от бензопроводов, к примеру, и отпилить несколько кусочков сантиметров по десять-пятнадцать для стволов будущих орудий. Потом дома сплющить один конец трубки и дважды загнуть. У загнутого сплющенного края будущей пушки напильником сделать небольшой пропил для запала. Далее отыскать основу для орудия и прикрутить ствол к основе проволокой. Пожалуй, самым трудным делом было найти среди гор военного мусора неиспользованные боевые патроны и извлечь из них порох.
Умолчу о том, какие сражения с пешими и конными солдатиками, с пушками разного калибра мы устраивали на квартире одного из одноклассников, чьи родители допоздна находились на работе. Умолчу, потому что это плохой пример для подражания и к тому же весьма опасный.
В следующие годы интерес к оружейной свалке у меня получил иное направление. Я увлёкся радиотехникой. В районном Доме пионеров в радиокружке собирал популярные в то время детекторные приёмники. Помню огромные стеклянные радиолампы: название одной из них – ПТ-2 – засело в памяти на всю жизнь. Но на свалке немецкой военной техники можно было найти в утробе разбитых раций, радиопередатчиков и других радиоустройств уже другие, более современные металлические лампы, переменные конденсаторы, электролитические конденсаторы. Кое-что уже можно было прикупить.
Особо продвинутый в радиотехнике знакомый по кружку Дома пионеров дал мне срисовать какую-то уникальную трофейную радиосхему. Прошло немало месяцев упорных трудов, и я собрал шестиламповый супергетеродин. Одно название чего стоит! Да и ловил мой приемник не только длинные и средние волны, но и короткие, запрещенные в то время у нас в стране. Этот «шедевр технической мысли» пылится до сих пор на чердаке нашего дома в Абрамцеве.
Школа, свалка трофейной техники – мечта любого подростка, походы на стадион «Динамо» на футбольные матчи с участием знаменитого Станкевича – дяди моего соседа по парте, радиокружок… Всего не перечислишь, но что-то непостижимое, подсознательное влекло меня из асфальтово-каменного, переполненного событиями города в дорогое сердцу тихое Абрамцево с его неброской красотой среднерусской природы.
Абрамцево. Весна сорок пятого года. Конец войны. Завершено строительство нашего дома, и из Костромы родители перевезли в новый, еще пахнущий свежим деревом сруб сестру моей бабушки – Варвару Георгиевну. В раннем детстве именно в Костроме при активном участии Бабы Вавы и ее мужа я был крещен в одной из городских церквей. К концу войны Варвара Георгиевна осталась совсем одна. Сначала умер сын, а следом муж – священник. Переезд в Абрамцево в нашу семью был для нее спасением от одиночества.