Выход 493
Шрифт:
— Топливный, — сказал он, не обращаясь к кому-либо конкретно. — С-сука, опять топливный фильтр забился! Ну и дерьмо же нынче это сухое горючее! Ну и дерьмо.
Из башенного люка показалась черная борода, и Стахову, в юные годы увлекавшемуся историей, командир БМП напомнил кубинского повстанца, приготовившегося декламировать бунтарские речи перед многотысячной публикой. Но декламировать ничего Борода не стал. Он лишь с негодованием посмотрел на Змея и что-то пробурчал себе под нос.
— Вам помощь нужна? — спросил Тюремщик.
— Да, может, Рыжего дать? — предложил Бешеный. — Он вроде в технике шарит.
— Нет, справимся, — ответил Змей, выбравшись
Стахов облизал пересохшие губы, втянул через ноздри холодный воздух, посмаковал на языке привкус влажного асфальта.
— Я с вами останусь, — сказал он. — Ариец там сам справится.
— Нет-нет, — запротестовал Борода, — езжай, Илья. Тут недолго, минут десять займет. Мы вас нагоним, или уже в Пирятине пересечемся.
— Тюремщик! — не обратив внимания на протесты Бороды, выкрикнул Стахов в спину уже было схватившегося за дверную ручку кабины «Монстра» боксера, и тот повернулся в его сторону. — Поведешь. Ариец за тобой, я останусь здесь.
— Так, может, подождем и поедем все? — предложил он.
— Нет времени, — отрезал Илья Никитич. — Крысолов уже больше часа ждет нас под Пирятином на машине без крыши. Давайте, давайте, жмите.
— Тогда я с вами, — сказал кто-то.
Из темноты грациозно, словно укротительница тигров, переступая через тела сраженных ее величием животных, вышла Юлия. Как всегда, неотразимо красивая, хоть и чересчур самоуверенная, обворожительная в своем спецкостюме, с подчеркнутой налитой грудью и дерзкими линиями бедер. Ее точеная фигурка, полностью отделенная от выдохнувшей ее темноты, пленяла своей изящностью и великолепием.
— А-а-а… — Борода что-то хотел спросить, но потом либо передумал, либо так и не подобрал слов, потому лишь выдохнул: — Ладно.
Змей, явно не приветствующий новость о присутствии на борту женщины, уничижительно посмотрел на нее, но, так ничего и не сказав, пошел к задней части машины, где под десантным отсеком располагался двигатель.
Стахов удивленно окинул взглядом Юлю, одной рукой удерживающую свой «штайр», положив его дуло себе на плечо, и отступил на шаг назад, как бы освобождая ей путь.
— За пулеметом стояла когда-нибудь? — спросил он, проводив взглядом огоньки удаляющегося «Монстра».
— Илья Никитич, а для этого что, какие-то особые навыки нужны? — ответила она, скривив губы и вопросительно подняв бровь, будто ее спросили, умеет ли она пользоваться душем. — Мне встать за орудие?
Не будь у Юли личного послужного списка, благодаря которому она снискала себе авторитет и признание в сталкерской среде, и не выполняй она той работы, за которую в Укрытии мало кто хочет браться, Стахов охотно сказал бы ей, куда пойти и в какой позе стать. Но вместо этого он лишь громко выпустил ноздрями воздух и кивнул — тот день, когда они с отцом спустились на самый нижний уровень, где перерабатывались отходы, многое что в нем переменил. И хотя с тех пор он больше так никогда туда не ходил, мусорщиков — грязных, небритых, вонючих, похожих на первобытных людей — он запомнил на всю жизнь. Они упаковывали сбрасываемый сверху мусор в специальные тележки и катили их к подъемнику, попутно перебирая и выискивая что-то для себя. Они ругались, матеря другу друга, а заодно незваных гостей, но
отец Ильи Никитича тогда повернул его к себе и сказал: «Молись за их здоровье, сынок; благодари Бога за то, что здесь есть эти люди. Потому что, если завтра их не станет, здесь можешь оказаться ты».Получив добро, Юля забросила автомат на плечо, лихо вскочила на машину и опустилась в башню.
Борода молчал, уставившись в темноту, и прислушивался к тоскливому, зябкому, завывающему ночному ветру. Как он раскачивает зловеще потрескивающими и постукивающими сухими ветвями, зло сопит, облизывая башню «Бессонницы», посвистывает в костяках двух столкнувшихся на трассе машин, похлопывает обломком дорожного указателя…
…олтава… 200.
Часы указывали без четверти девять. Для второго месяца лета даже не сумеречное время, но на дворе уже темно, как у колдуна в чулане. Говорят, в былые времена сегодняшний день почитали за праздник, который проходил почти с такими же почестями, как и Новый год, — феерии, пляски, народные гулянья. Он назывался праздником Ивана Купала…
Современным людям все эти праздники, понятное дело, абсолютно ни к чему, и радуются они теперь далеко не по поводу наступивших именин, Яблочного спаса или Восьмого марта. Но людям, помнившим прошлую жизнь, на сердце хоть мимолетно, но все же становилось теплее и радостнее от одного только воспоминания о тех веселых и необычайно ярких празднованиях. Лесные мавки, водяные, русалки — словно на миг мелькнувшие кадры из старого черно-белого кино, в котором второстепенные, но все же довольно значительные роли были отведены им — преемникам нынешнего мира, а тогда просто наивным, от всей души верящим в сказки детям.
Борода помнил это. А еще помнил отца — тогда еще жизнерадостного, веселого — и сестренку свою помнил, Анютку, годков ей тогда было всего пять. Тот день был первым и последним, когда они всей семьей что-либо праздновали…
Отец Рустама умирал долго и мучительно, пролежав в канализационной грязи больше суток. Рустам был слишком напуган, чтобы что-то предпринять, чтобы хоть как-то помочь отцу. Он все время плакал и жался к стенам, закрывая уши и глаза, чтобы не видеть его мучений и не слышать обезумевших криков тех, кто носился по утопающим в огне улицам. Ему просто повезло, что люди, пробиравшиеся через тот канализационный тоннель к шлюзу Укрытия-2, взяли его с собой… Отца же Рустама они оставили на произвол судьбы — раненых не брали.
— Борода, ты меня хоть слышишь? — Змей почему-то всегда обращался к командиру машины на «ты», хотя был как минимум на добрых лет десять его младше. Этой вольностью он здорово дразнил ровесников Бороды, но самому горцу, пожалуй, было все равно. По крайней мере, недовольства своего по поводу несоблюдения субординации он никогда не проявлял. А Змей, и без того не страдающий излишней скромностью и застенчивостью, воспринял это в знак приязненности и дружбы. И хотя Борода всегда говорил, что друзей у него нет и впредь не будет, ибо слишком много он их похоронил, все равно раз за разом называл его именно другом…
— А? Что? — Борода недоуменно уставился на Змея. Затем осознав, насколько придурковато он, должно быть, выглядит, мотнул головой и провел ладонью по лицу, снимая с себя паутину воспоминаний. — Что ты говорил?
— Спрашиваю, ты можешь светить мне сюда, а не втыкать на ту рухлядь? — имея в виду две разбитые вдребезги легковушки, недовольно прогудел Змей.
— Да, да, извини. — Он направил фонарь на моторный отсек, сторожко оглядываясь.
Обещанные десять минут прошли уже давно.