Время огня
Шрифт:
Остальные члены группы после короткого знакомства были отосланы.
— Вы другое дело, — сказал Сахем. — Вы один из ста. Такие нам очень нужны. Хотите сигару?
— Спасибо, я не курю.
Уоллис немного постоял молча, потом сказал подчеркнуто, хотя и негромко:
— Я создатель и хозяин этого государства. У нас должна быть дисциплина и почтительные формы обращения. Меня следует называть «сэр».
Хейвиг разглядывал его.
Уоллис — человек среднего роста, коренастый и сильный, несмотря на заметное брюшко. Красное лицо, приплюснутый нос, кустистые брови; серо-рыжие усы переходят в бакенбарды, обрамляющие лысину. На нем черный мундир, с серебряными пуговицами и знаками различия, золотое шитье на воротнике, эполеты, роскошный кинжал и автоматический пистолет. Но ничего нелепого в нем нет. Он излучает уверенность. Голос у него низкий, глубокий и способен действовать почти
— Вы понимаете, — сказал наконец Хейвиг, — что все это для меня ново и удивительно… сэр.
— Конечно, конечно! — заулыбался Уоллис и хлопнул Хейвига по спине. — Но вы быстро схватываете. И далеко пойдете, мой мальчик. Для человека, который знает, чего хочет, и обладает решительностью, тут нет пределов. К тому же вы американец. Честный перед Господом американец из того времени, когда наша страна еще оставалась собой. Таких среди нас очень мало.
Он сел за стол.
— Садитесь. Нет, погодите. Хотите увидеть мой бар? Я возьму бурбона на два пальца. А вы наливайте себе, что хотите.
Хейвиг удивился тому, что нет ни льда, ни содовой, ничего другого. Ведь все это возможно сделать. Он решил, что Уоллис не пользуется такими добавками, а о других не думает.
Сев в кресло, держа в руках стакан с ромом, он посмотрел на Сахема и сказал:
— Я могу рассказать свою биографию, сэр, но думаю, что с этим можно подождать, пока я больше не узнаю об Убежище…
— Конечно, конечно. — Уоллис кивнул большой головой и затянулся. Дым от его сигары был острым и едким. — Но все же несколько основных фактов о вас. Родились в 1933 году, вы говорите? Говорили кому-нибудь, кто вы? — Хейвиг вовремя воздержался от упоминания обо мне. Вопросы, не требующие ответа, продолжались: — Вернулись в прошлое молодым человеком, чтобы руководить собой в детстве? Улучшили свое положение в жизни, а потом отправились искать других путешественников?
— Да, сэр.
— Что вы думаете о своем времени?
— Что? Ну… у нас неприятности. Я перенесся вперед и увидел, что нас ждет. Сэр.
— Из-за морального разложения, Хейвиг. Вы ведь понимаете это? — Напряжение росло, как перед грозой. — Цивилизованный человек обратился против самого себя, вначале в войнах, потом в моральном отношении. Империя белого человека рухнула быстрее Римской; дело жизни Клайва, Бисмарка, Родса, Маккинли, Лиотея (Роберт Клайв — английский генерал 18 века, один из руководителей завоевания Индии; Сесил Родс — английский капиталист и администратор в Южной Африке во второй половине 19 века; Вильям Маккинли — президент США с 1897 по 1901 год, при нем происходила война с Испанией, кончившаяся завоеванием Филиппин, Гавайских островов и установлением контроля над Кубой; Луи-Юбер Лиотей — французский генерал и губернатор Марокко в начале 20 века. — Прим. перев.), борцов за Индию и буров, все, что было завоевано, все это исчезло за одно поколение: гордость расы и все ее наследие исчезло; предатели: большевики и международное еврейство — захватили власть, проповедуй простому белому человеку, что будущее принадлежит черным. Я это видел, я изучал ваше столетие. А вы, который в нем жил, видели это?
Хейвиг ощетинился.
— Я видел последствия предрассудков, жестокости и глупости. Грехи отцов часто передаются детям.
Уоллис на этот раз решил не обращать внимания на отсутствие почтительного обращения. Он улыбнулся и снова заговорил:
— Знаю, знаю. Не думай, что я — расист. Многие из цветных — хорошие люди. Зулусы, например, или индейцы апачи, или японцы. Те путешественники этих рас, которых мы сможем найти, займут достаточно высокое положение среди агентов, какое займешь и ты. Черт побери, я восхищаюсь нашими израильтянами, по крайней мере, их действиями, о которых слышал. Нечистокровный народ, в расовом отношении ничего общего с библейскими евреями, но храбрые и искусные солдаты. Нет, я просто говорю о том, что каждому нужно сохранять свою национальную сущность и гордость. Меня приводят в гнев только те, кого справедливо называют ниггерами, краснокожими, чинками, кайками, вупсами (Чинк — презрительная кличка китайцев в США, китаезы; кайк — прозвище евреев, живущих в славянских странах; вупс — итальяшка, макаронник. — Прим. перев.), вы понимаете, что я имею в виду.
Как ни печально, но среди них множество чистокровных белых, которые либо струсили, либо продались нашим врагам.
Хейвиг заставил себя подумать, что такое отношение было общераспространенным во времена Уоллиса, оно считалось даже респектабельным. Да ведь сам Авраам Линкольн говорил о врожденной неполноценности
негров… Вряд ли Уоллис приказывал распинать представителей других рас.— Сэр, — осторожно сказал он, — я не хотел бы вступать в спор, пока мы лучше не узнаем друг друга и не определим основы своего мировоззрения. Для этого может потребоваться немало усилий. Тем временем нам лучше обсудить практические вопросы.
— Конечно, конечно, — проворчал Уоллис. — У вас есть голова, Хейвиг. К тому же вы человек действия, хотя, возможно, и с ограничениями. Но буду откровенен: на этой начальной стадии нам больше всего нужен ум, особенно люди с научной подготовкой и реалистическим взглядом на мир. — Он помахал сигарой. — Возьмем сегодняшний улов в Иерусалиме. Типично! Брабантца и грека мы, вероятно, сможем использовать как солдат, разведчиков, как вспомогательные силы в экспедициях во времени, ну, и все такое. Но остальные… — Он прищелкнул языком. — Не знаю. Может, вначале просто как перевозчиков, они будут доставлять вещи из прошлого. И могу только надеяться, что женщина сможет рожать.
— Что? — Хейвиг чуть не вывалился из кресла. Внутри у него все перевернулось. — У нас могут быть дети?
— Друг с другом — да. За сто лет мы доказали это. — Уоллис расхохотался. — Но с непутешественниками — нет, невозможно. Это мы доказывали еще чаще. Не хотите ли, чтобы вам на ночь согрела постель хорошенькая юная служанка? И у нас есть рабы, захваченные в набегах… и не читайте мне мораль. Эти бандиты сделали бы то же самое с нами, и если мы не будет приводить сюда этих подонков и укрощать их, а не просто перерезать им горло, они и их отродье будут вечно причинять нам неприятности на границах. — Он снова стал серьезен. — Но женщин, путешествующих во времени, немного, и не все они хотят становиться матерями. Но те, кто хочет… Дети у них самые обыкновенные, Хейвиг. Дар не передается по наследству.
Вспомнив гипотезу, которую он выдвинул (сколько искаженных мировых линий назад?), Хейвиг не удивился. Если два набора хромосом могут взаимодействовать, чтобы произвести жизнь, это происходит, должно быть, потому, что их резонанс (?), который в противном случае мешает возникновению новой жизни, на этот раз просто не действует.
— Итак, бесполезно пытаться произвести новую расу от нас самих, — задумчиво продолжал Уоллис. — О, мы даем нашим детям образование, поручаем руководство, когда они становятся взрослыми. Мне пришлось это разрешить, чтобы агенты сохранили верность. Но откровенно говоря — строго между нами — иногда так трудно подыскать приличную должность, на которой они не могли бы принести вред. То, что родители путешественники во времени, вовсе не означает, что они не олухи; а олухи порождают новых олухов. Не стану отрицать, что мы здесь — нечто вроде аристократии, но делать ее наследственной мы не можем. Да я и не хотел бы этого.
Хейвиг негромко спросил:
— А чего бы вы хотели, сэр?
Уоллис отложил сигару и выпивку, словно следующие его слова требовали набожно сложенных рук.
— Восстановить цивилизацию. Зачем иначе Господь создал нас?
— Но… будущее… я видел…
— Федерация маури? — Широкое лицо вспыхнуло яростью. Кулак с грохотом обрушился на стол. — И много ли вы видели? Очень мало, верно? Я исследовал эту эпоху, Хейвиг. Вам тоже нужно будет сделать это. Говорю вам, это всего лишь помесь канаков, белых, ниггеров, китаез и япошек, пришедшая к власти, — они идут к власти, пока мы сидим здесь. И только потому, что в войне им меньше досталось. Они работают, сражаются, подкупают, потворствуют — чтобы овладеть миром, надеть узду и седло на все человечество, в особенности на белую расу, чтобы навсегда остановить прогресс. Вот увидите! Сами увидите!
Он откинулся в кресле, тяжело дыша, допил виски и провозгласил:
— У них ничего не получится. Три-четыре столетия — да, боюсь, человечеству придется нести их ярмо. Но потом… Для этого и создано Убежище, Хейвиг. Чтобы подготовить это потом.
— Я родился в Нью-Йорке в 1853 году, — рассказывал Сахем. — Отец мой был мелким лавочником и строгим баптистом. Мать — вот ее фото. — Он указал на мягкое невыразительное лицо на стене, и на мгновение в его голосе прорвалась нежность. — Я был последним из семерых выживших детей. Так что у отца на меня не хватало ни времени, ни энергии, тем более что старший сын был его любимцем. Ну, это приучило меня в самом раннем возрасте самому заботиться о себе и не болтать. Когда мне официально исполнилось семнадцать лет, я отправился в Питтсбург, зная к тому времени, что у этого города большое будущее. Мое старшее я больше занималось мной, чем, вероятно, ваше. Но я всегда знал, что меня ждет великая цель.