Верность
Шрифт:
И в тебе пробуждается острая, пронизывающая тоска, и жизнь начинает казаться бессмысленной. И тогда ты говоришь: все равно как, только бы вернуться! Только бы над головой было родное небо и под ногами — любимая, когда-то так необдуманно и легкомысленно покинутая земля. Чтобы вокруг были люди, говорящие на языке отца и матери, чтобы был коричневый ржаной хлеб с давно забытым запахом детства.
Темно-зеленые вершины высоких сосен греются на знойном солнце. Но внизу, под ветвями, — тень, прохладная и освежающая, как прозрачная ключевая вода, как неторопливая, замечтавшаяся волна на тихом лесном озере. Тень эта зеленая, с вытканными солнцем узорами,
Серо-зеленая ящерица мечется по мяте. Она гонится за мошкой, но вдруг испуганно кидается назад. Под деревом, на мху, положив рядом перетянутую ремнями котомку, лежит человек. Глаза у него открыты и смотрят куда-то вдаль, словно сквозь густые ветви можно что-нибудь увидеть — разве что узкий просвет вверху, в котором теперь показалось дымчатое облако. Несмотря на тень, мох тут сухой и теплый. На всем свете не найти ложа мягче и уютней. Если б можно было тут остаться и лежать долго-долго — забыть усталость, сомнения и тревожные мысли! Если бы не надо было никуда идти! Но человека всегда ждет какая-нибудь цель, живой человек может только отдохнуть на придорожном мху час-другой, ну — полдня, но в конце концов он должен все-таки встать и пойти.
В августе сорок четвертого года он по этой же дороге мчался на велосипеде, в ужасе, что может остаться. Из волостного управления все уехали — грузовая машина ушла раньше, чем условились. Он догонял их, задыхаясь от страха. Только бы не остаться, только бы уйти. Только бы не попасть в руки красных!
Вот, кажется, около той ели, на повороте у него сломался велосипед. Он стоял, точно слепой, держась за разбитую голову, затем бросился бежать. Он бежал по самой середине дороги, спотыкаясь на выбоинах — вперед, только вперед! Порою ему казалось, что за спиной у него грохочут танки, он бросался в лес и в ужасе застывал под густыми ветвями. Но танков не было. В голове гудела кровь, гулко стучало сердце. В Таурене он попал вовремя. Он ушел.
Четырнадцать лет после этого по этой дороге ходили и ездили люди, четырнадцать лет тут текла жизнь. Всего лишь четырнадцать лет? Не может этого быть! Ведь прошла целая вечность. Огромная пустота легла между всем этим и тобой. И именно эта пустота пугает тебя. О нет, ты уже давно не испытываешь страха… Ты только устал, и тебе все безразлично. В тридцать четыре года — устал… Ты ведь убежал от насилия, ты жил за океаном, где личность свободна… Так почему же в тебе нет душевной бодрости, жизнерадостности?
На дороге, между соснами, показалась грузовая автомашина. Поднять руку, попросить подвезти? Нет, лучше пешком. Теодор Цауне видел сквозь хвойную завесу, как промелькнул высунутый из окна машины локоть водителя в клетчатой рубашке. Грузовик уехал. Снова — тишина.
Теодор стремительно вскочил, надел на плечи котомку и медленно пошел вслед за машиной. Поднятая пыль еще ложилась на траву и кусты.
Он охотно пришел бы домой ночью, но автобус прибыл в Таурене на рассвете, а до вечера было еще слишком далеко, чтобы дожидаться в лесу. Да, в конце концов, нужно же когда-нибудь пройти этот путь!
Солнце уже было на юге, когда Цауне, взволнованный, шагал по полям и лугам. Как странно — он не ожидал, что все вокруг покажется ему таким чужим. Он сразу узнал только бывший дом айзсаргов,
хотя деревья вокруг него так выросли, что даже крыши не видно. А вон та усадьба, что слева — как она называлась? «Вилкупы», что ли? Теодор шел и искал дорогу к отцовскому дому. Где-то неподалеку должен был быть столбик и табличка с надписью: «Цаунитес» — 1 км». Купа берез напротив как будто знакома. А дороги нет. Он прошел вперед и уперся в картофельное поле, рядом по всему склону — овсы. Он остановился в недоумении. Видно, прошел мимо — ну, разве не смешно? Дойти до своего двора и не найти дороги к нему.Теодор вернулся назад. Его уже давно мучила жажда. Рубашка липла к спине.
Вдруг на узком проселке показалась девочка-подросток с корзинкой; она с любопытством посмотрела на незнакомца.
— Здравствуйте! — громко сказала девочка.
Теодор вздрогнул: она узнала его? Да нет, ведь этой девочки тогда еще и не было.
— Здравствуй, — ответил он. — Ты не знаешь, где тут дорога на «Цаунитес»? Никак не найду ее.
— Дорогу найти не можете? — весело воскликнула девочка. — Но вы не туда идете. Вам надо пойти той, которой я пришла…
— Нет, — Теодор покачал головой, — не сюда. Дорога эта должна быть где-то против рощицы.
— Я знаю, то была старая, ее запахали — поля соединили. Теперь в «Цаунитес» ходят через нашу усадьбу, так еще ближе…
— А ты из какой усадьбы?
— Из «Себрисов», — девочка смахнула со лба волосы и доверчиво посмотрела на незнакомца. — Идите прямо, потом через нашу усадьбу, а там совсем близко.
— Воды, чтобы напиться, нет поблизости? — спросил Теодор, облизывая пересохшие губы.
— На нашем дворе… — сказала девочка. Затем, вдруг сообразив что-то, поставила корзинку наземь. — Я лучше вам березового соку дам. Несу отцу и брату в поле, у меня много…
— Не надо, зачем… — пытался он отказаться, но девочка уже налила из бидона в кружку и подала ему:
— Пейте… Он вкусный.
Сок был прохладный, кисло-сладкий. Теодор с жадностью пил, цедя влагу сквозь зубы. Наконец он отдал пустую кружку:
— Спасибо… Не знаю, как тебя зовут.
— Виолетта.
— Спасибо, Виолетта, — еще раз поблагодарил Теодор, любуясь светлыми живыми глазами девочки. Она смотрела на него с нескрываемым детским любопытством. Ей, наверно, очень хотелось узнать, кто этот чужой человек и зачем он идет в «Цаунитес»?
— Идите только прямо! — крикнула она ему вслед. — У нас там собака, но она не кусается. В «Цаунитес» — та позлее.
Березовый сок — прекрасный напиток, он освежает душу, наливает силой мускулы. Мысли становятся бодрее.
Теодор быстро шел через «Себрисы», все больше припоминая местность. Вокруг не было ни души. Он взобрался на пригорок и совсем близко увидел свой дом. Он споткнулся обо что-то, потом совсем медленно вошел во двор. В дверях стояла пожилая женщина и вопросительно смотрела на пришельца.
— Мать… — проговорил Теодор, остановившись в нескольких шагах. — Здравствуй… мать!
Алине на мгновение застыла, она не дышала, только уставилась на сына, затем, застонав, пошатнулась в его сторону. Он едва успел подхватить ее.
И только после этого прибежала рыжая собака и облаяла чужака.
Потом Теодор сидел в прохладной комнате за столом, мать суетилась вокруг него, но он только краем уха слушал ее. Смерть отца, Даце, ферма, колхоз… На столе кувшин с молоком, мед и коричневый каравай ржаного хлеба. Неужели все это на самом деле? Не может быть, что все уже прошло, что все уже позади…