Верность
Шрифт:
Аплодисменты и смех.
В заключение Инга попросила зрителей быть снисходительными в оценке первого вечера, пригласила тех, кто хочет взять книги, войти в другую комнату, предложила почитать журналы и газеты. Кое-кто пошел за книгами, кое-кто взял по журналу.
«Может быть, все же удастся вызвать интерес?» — думала Инга, встречая благодарным взглядом каждого, кто подходил к книжной полке.
— Мне очень понравилось, — похвалила Дарта Межалацис, собираясь уходить. — Когда вы опять такой теятр покажете?
У себя в комнате Ливия опустилась на тахту.
— Ну?! — вызывающе спросила
Дижбаяр вытирал очки.
— Агитпропка… чего там говорить?
— Сумасшедшая баба… — сказал Эгон, многозначительно прищурив за спиной Дижбаяра один глаз и показывая Ливии на дверь. Ливия коротко кивнула.
Эгон сразу встал.
— Мне пора, — заявил он, сильно тряхнув Дижбаяру руку. Затем он галантно поцеловал у Ливии руку: — Спокойной ночи. До свидания.
Чуть погодя Ливия поднялась, сказала Дижбаяру, который читал газету, что идет мыться, и вышла.
В другом конце двора ее под густыми липами ждал Эгон.
Только вернувшись домой, Забер вспомнил о свертке, который ему сунула Даце. Он раскрыл его и увидел старомодные карманные часы. К ним была приложена записка:
«Не сердитесь, пожалуйста, но я виновата. Я разбила ваши часы, а без часов вам трудно. Это часы моего отца, они ходят очень хорошо. Нам они не нужны, возьмите их себе. Не сердитесь, пожалуйста. Даце Цауне».
Пожав плечами, Максис осмотрел подарок. Затем завел часы и прислушался к их тиканью. Может быть, в самом деле взять? Девушке часы эти все равно ни к чему, брата тоже нет дома. Возьмет на время, а потом, когда купит новые, отдаст.
И, осторожно положив часы на стол около кровати, Максис вспомнил, как сегодня струсила Даце, вспомнил их общий «номер».
Все же хорошая она девушка.
Когда из библиотеки все ушли, Юрис остался с Ингой наедине, он помог ей прибрать комнату — расставить стулья, сложить разбросанные газеты и журналы.
— Как ты считаешь, для первого раза получилось неплохо, не правда ли? — спросила Инга. — По крайней мере, люди начали ходить. В следующий раз будет лучше.
— Ясно, — Юрис энергично тряхнул головой. — Ну, теперь, кажется, полный порядок.
— Да… — Инга стояла посреди комнаты.
— Да… — повторил он, подошел к ней и обнял. — Ингочка, милая…
«Сейчас он позовет меня, и я пойду… пойду за ним, не спрашивая куда — пойду за своим любимым, своим хорошим…» — думала Инга.
Но он даже не поцеловал ее.
Тогда она сама привлекла его к себе и нетерпеливо, с упреком, поцеловала.
— Посидим еще немного? — сказал Юрис, гладя ее волосы.
— Нет! Пойдем!
Они вышли в темную, еще по-летнему теплую ночь.
На дворе они столкнулись с Ливией — та шла из сада.
— Ой, это вы, товарищ Лауре?
— Так точно, — ответил за Ингу Юрис.
— А, и председатель… — сказала Ливия елейным голосом. — Какая прелестная ночь! Просто восхитительно!
Юрис молча шагал и думал — как жить дальше? Уже несколько дней он собирался поговорить об этом с Ингой, ломал себе голову, но не находил решения. Не мог же он сказать: «Переходи жить ко мне, в комнату Атиса, или же я переберусь к тебе, к Себрисам».
Вот была бы у него его старая большая комната!.. А теперь надо ждать, пока Лайзан
построит дом. Надо ждать. Но нелегко ждать, когда так хочется, чтобы любимый человек был рядом с тобой, когда в жилах шумит молодая кровь. Ингочка, милая!Юрис крепко и больно сжал руку Инги. Она тихо вскрикнула, засмеялась и спросила:
— Куда мы идем?
— К тебе домой, — ответил Юрис, — куда же еще?
— Юрис, — тихо, почти шепотом сказала Инга, остановившись. — Погоди немножко.
Он тоже остановился. Она обхватила его шею и, спрятав лицо у него на груди, едва слышно спросила:
— Почему ты меня не целуешь?
Он ответил не сразу. Инга ласково коснулась его волос:
— Юрис, ты любишь меня?
— Разве ты не чувствуешь… Инга, милая?
И он так страстно и горячо поцеловал Ингу в губы, что ей показалось, что вот-вот сердце не выдержит и выскочит из груди.
Юрис коснулся ее щеки.
— Почему ты плачешь, Ингочка?
— Так просто.
Он молча прижал к себе ее голову и, прильнув губами к ее волосам, сказал:
— Я найду выход. Подыщу комнату. Иначе нельзя. Нам надо быть вместе.
Почти не дыша Инга ласкала его лицо. Долго стояла она, поддерживаемая крепкой рукой Юриса, не в силах придумать и решиться, как сказать ему о том, что жгло ее сердце. «Милый мой… родной… разве имеет значение какая-то комната? Я ведь знаю, что ты хочешь быть со мной».
— Юрис, — едва слышно сказала Инга. — Не надо домой. — Не дождавшись ответа, она повторила: — Не надо домой.
Он понял. Он поцеловал ее в глаза и сказал срывающимся голосом:
— Ты… моя единственная!
Пятнадцатая глава
У человека только одна родина. Все равно ласкает ли ее в жаркий полдень солнце и живописные луга наполнены стрекотом кузнечиков, или носятся над ней грозовые тучи — все равно: она его, и он чувствует это до боли. Чтобы уловить запах распускающейся березовой ветви, не надо прижимать ее к лицу. За тысячи километров, на улице большого города, в голых прериях, глубоко под землей, в угольных шахтах, под пышными южными пальмами — и там вдруг, неожиданно может запахнуть бесконечно нежной и застенчивой родной березой… Запахнуть так сильно, что у тебя замрет сердце.
Что такое тоска по родине? Это утомившийся ветер, который, мчась без передышки, вспенивая моря и океаны, ворошил и раскидывал груды облаков, свистел над горными хребтами и тяжело вздыхал в мокрых соснах. Передохнув под звездным небом на влажной траве, притихнув ненадолго в проводах, он неутомимо летел к тебе. Он не может рассказать, как он ласкал зеленые холмы твоей родины, как играл на поле в курящейся ржи и вместе с пчелами раскачивался на цветущей липе, не может рассказать, как пронесся над усадьбой твоего отца, над починенной этой весной и сверкающей на солнце крышей, как он постучал ночью веткой старой яблони в окно твоей комнаты — рассказать, что видел твою мать; ветер не может ничего рассказать тебе, но ты знаешь это и так.