Чтение онлайн

— Что бы ты хотела от меня услышать?

— Я не имею в виду какие-то конкретные слова. Но я хочу знать, что происходит. И почему. Думаю, хотя бы это ты обязан мне сказать.

— Значит, ты уже была дома.

— Разумеется, я была дома. А ты как думал? Может, ты ожидал, что репортеры сообщат мне о том, что мой муж от меня ушел. Как я понимаю, ты подгадал отъезд таким образом, чтобы все произошло у них на глазах?

— Основное я сделал вчера ночью. Оставшееся — сегодня утром. Репортеров тогда еще не было.

— Где ты теперь живешь?

— Это неважно.

— Неважно? Почему же? — она посмотрела в сторону двери, вспомнив выражение, промелькнувшее на лице бухгалтерши, когда та заметила ее

за спиной Алекса. Что это было? Тревога? Смятение? Испуг, что застали на месте преступления? Что?

— Кто она?

Алекс устало закрыл глаза. И, казалось, ему было неимоверно трудно открыть их снова.

— Ты думаешь, причина в этом? Другая женщина?

— Я приехала сюда, чтобы понять, в чем дело.

— Это я вижу. Вот только не знаю, смогу ли я объяснить тебе. Нет, не так. Я могу объяснить. Я могу объяснять, объяснять и объяснять — хоть до завтрашнего утра, если ты этого хочешь.

— Хотя бы начни.

— Но конец моего объяснения станет его началом. Ты все равно не поймешь. Поэтому будет лучше для нас обоих разойтись, закончить это неудавшееся предприятие и избавить друг друга от дальнейших неприятностей.

— Ты хочешь развода. Я правильно поняла, это так? Нет, подожди. Не отвечай пока. Я должна убедиться, что понимаю, — она подошла к письменному столу, положила на него свою сумку и повернулась лицом к Стоуну. Он стоял все на том же месте, у двери. — Я только что пережила самую тяжелую неделю за всю свою жизнь, и это еще не все, впереди меня ждут новые трудности. Мне предложили уйти в отставку с поста младшего министра. Мне было предложено освободить мое место в парламенте к следующим выборам. Историю моей личной жизни поливают грязью все бульварные газеты страны. И ты требуешь развода.

Его рот приоткрылся для глубокого вдоха. Он посмотрел на нее, но в его взгляде не было и следа понимания или сочувствия. Он смотрел так, как будто перешел в другой мир, обитатели которого были совершенно иными, чем эта женщина, стоящая перед ним сейчас в его кабинете.

— Послушай себя, что ты говоришь… — устало выдохнул он. — Черт побери, Ив. Послушай хотя бы раз.

— Послушать что?

— Кто ты есть.

Его тон не был холодным, не был обреченным. Но в нем звучала какая-то покорность, какой она никогда раньше не слышала у него. Он говорил как человек, сделавший для себя вывод, но, если она правильно понимала, этот вывод ничего для него уже не значил. Она сложила руки на груди, охватив ладонями локти, впилась ногтями в кожу.

— Я прекрасно знаю, кто я. В настоящий момент я — корм для каждой бульварной газетенки в стране. Я объект всеобщего осмеяния. Я еще одна жертва журналистского бешенства, цель которого — сформировать общественное мнение и добиться изменений в правительстве. Но я также твоя жена. И как твоя жена, я хочу получить прямые ответы на мои вопросы. После шести лет супружеской жизни ты должен мне нечто большее, чем эти невразумительные замечания, Алекс. «Послушай, кто ты есть», — этого недостаточно. На основании такого ответа можно устроить только шумную семейную ссору. Во что все это и превратится, если ты не объяснишь как полагается. Я понятно излагаю?

— Ты всегда все понятно излагаешь, — ответил ее муж. — Это я всегда все путал, не видел того, что происходило у меня перед глазами, потому что не хотел видеть.

— Ты говоришь абсолютную ерунду.

— По-твоему. Я так и предполагал. До этой последней недели я бы и сам посчитал, что это ерунда. Вздор. Мусор. Дерьмо — выбирай, как тебе больше нравится. Но потом исчезла Шарли. И мне пришлось посмотреть на нашу жизнь другим и глазами. И чем больше я смотрел, тем более отвратительной мне казалась наша жизнь.

Ив оцепенела. Расстояние, разделявшее их, казалось, было заполнено не воздухом, а льдом.

— А какой,

по-твоему, должна была стать наша жизнь после похищения Шарлотты? После ее убийства? После того, как ее рождение и ее смерть стали для всей страны поводом пощекотать нервы?

— Я ожидал, что ты будешь другой. Я ожидал слишком многого.

— Вот как! И чего же ты ожидал от меня, Алекс? Что я одену на себя власяницу? Буду посыпать голову пеплом? Раздирать на себе одежду? Рвать волосы? Ты ждал какого-нибудь ритуального выражения горя, которое ты бы смог одобрить? Этого ты хотел?

Он покачал головой.

— Я хотел, чтобы ты была матерью, — сказал он. — Но я увидел, что на самом деле ты всего лишь женщина, по ошибке родившая ребенка.

Она почувствовала, как гнев горячей волной захлестывает ее.

— Как ты смеешь утверждать…

— То, что случилось с Шарли… — он остановился. Белки его глаз покраснели. Он резко откашлялся. — С самого начала, то, что случилось с Шарли — и ее смерть, и решение Лаксфорда напечатать статью — все это для тебя только события, мешающие твоей карьере. И я, и то, что я сделал, это тоже для тебя всего лишь очередной удар по твоим политическим амбициям, что-то, что придется объяснять прессе. Ты живешь в мире, где видимость вещей всегда ценится выше, чем их сущность. До смерти Шарли я был просто слишком глуп, чтобы это понять, — он взялся за ручку двери.

— Алекс, если ты сейчас меня бросишь… — но не знала, чем закончить угрозу.

Он снова повернулся к ней.

— Я уверен, ты сумеешь подобрать какой-нибудь эвфемизм, может быть, даже метафору, чтобы объяснить прессе, что между нами произошло. Можешь назвать это как тебе угодно. Мне все равно. Только, чтобы на этом все закончилось.

Он распахнул дверь. В кабинет тут же ворвался шум ресторанной кухни. Он уже выходил из кабинета, потом остановился в нерешительности и посмотрел на нее. Она подумала, что он собирается что-то сказать об их прошлом, об их совместной жизни и об их теперь оборвавшемся будущем в качестве мужа и жены. Но он сказал другое:

— Наверное, хуже всего было то, что мне хотелось верить, что ты способна любить, и я принимал желаемое за действительное.

— Ты собираешься сделать сообщение для прессы? — спросила она.

Появившаяся на его лице улыбка была ледяной.

— Господи, Ив, — произнес он. — Боже мой…

Лаксфорд нашел ее в комнате Лео. Она раскладывала рисунки Лео в аккуратные стопки по темам. В одной — его тщательно выполненные копии ангелов Джотто, мадонн и святых. В другой — быстрые карандашные наброски танцоров в шляпах и хрупких танцовщиц. Рядом располагалась тоненькая пачка рисунков животных, в основном белок и сонь. И совершенно отдельно, на середине стола лежал рисунок, изображающий маленького мальчика в удрученной позе, сидящего на табуретке на трех ножках за прутьями тюремной решетки. Этот рисунок был похож на иллюстрацию из детской книжки. Не срисовал ли его Лео из какого-нибудь томика Диккенса, подумал Лаксфорд.

Судя по всему, Фиона внимательно рассматривала этот рисунок, держа у щеки клетчатую пижамную рубашку Лео. Она тихонько, чуть заметно покачивалась на стуле, прижимая лицо к выношенной фланели.

Лаксфорду было страшно даже подумать о том новом ударе, который он должен ей нанести. Как она сможет выдержать его? Всю дорогу от Вестминстера до Хайгейта он боролся со своим прошлым и со своей совестью. Но так и не нашел приемлемого способа, как сказать ей, чего теперь от него требует похититель. Потому что весь ужас заключался в том, что он не обладал этой требуемой от него информацией и был не в силах придумать, как сказать своей жене, что жизнь их сына брошена сейчас на чашку весов и на вторую чашу ему нечего положить.