Увидеть Хозяина
Шрифт:
МАЙК ВОЗЬМИ ЕГО ПОД КОНТРОЛЬ СРОЧНО
Я тут же поднялся и, сделав шаг влево, наклонился к Реостату так, чтобы мое лицо отказалось в поле зрения камеры, расположенной в стенной панели напротив лица пилота.
"Я – старейшина", начал думать я первое, что пришло мне в голову. "Самый главный старейшина. Скажи этому человеку все, о чем он спрашивает. Скажи ему все! Не беспокойся, все в порядке, просто скажи!".
Дежурный старейшина транзитно-пересадочной службы оказался не так уж прост. Я видел, что глаза его затягивает дурманной пеленой психоподчинения, но он не сдавался. Не думаю, что он видел меня или, по крайней мере, осознавал, кого именно он видит, но то ли он был натренирован на обнаружение психоатаки, то ли я сам взялся за него не с того конца… Во всяком случае, ему хватило сил на то, чтобы прошептать:
– Психократическая атака…
Глаза его стремительно утрачивали выражение. Он поднес было руку к каким-то
Я видел, что Реостат вынул руку из перчатки такт-сенсора, которая ему сейчас, на уже замершем в стыковочном шлюзе корабле, была явно не нужна, и заслонился от меня ладонью: шкипер был очень устойчив по части противостояния психоподчинению, но, конечно, мою полную, не сдерживаемую мощность ему было просто физически трудно выносить – тем более в непосредственной близости от себя.
"Я старейшина", упрямо продолжал думать я, не сводя глаз с покрывшегося крупной испариной лица толиманского офицера. "При мне можно сказать все, что у тебя спросит этот человек. Отвечай ему! Отвечай".
Прошло не менее полуминуты с начала моей неумелой, но, судя по всему, довольно эффективной "атаки", прежде чем дежурный старейшина транзитно-пересадочной службы глухим, полуобморочным голосом пробормотал:
– Согласно полученной службой безопасности Станции Толиман сведениям, экипаж вашего борта подозревается в попытке незаконного провоза на борт Станции Толиман оружия, наркотиков и фальшивой валюты.
Реостат присвистнул и спросил:
– Откуда получена такая информация?
"Отвечай этому человеку", напомнил я дежурному старейшине транзитно-пересадочной службы.
– От протоепископа Церкви Единого Сущего на Станции Толиман, премудрого Агара, – пробормотал толиманец. Глаза его совсем закатились. Казалось, он вот-вот должен был потерять сознание.
– Так. Как мне попасть к Начальнику Станции? – тут же спросил Реостат.
Голова дежурного старейшины транзитно-пересадочной службы начала клониться на грудь, но он еще довольно отчетливо пробормотал:
– Старейшина находится в своем рабочем кабинете. Девятый уровень, хорда А, центральная зона.
– Отпусти его, – шепнул мне Реостат.
"Ты свободен, ничего не произошло, тебе просто стало на минутку не по себе", подумал я, глядя на толиманца.
Едва его голова начала подниматься и руки собранно устремились к консоли, как Реостат моментально отключил связь.
– Так! – Шкипер вскочил на ноги. Он был чуть выше меня и сейчас, выпрямившись, казался каким-то особенно подвижным и сильным. Я уже знал: так бывает в те минуты, когда Реостат сильно сердит. – Майк, руки в ноги, собирайся, оставь здесь все свои документы, кроме идентифика "Реостат Лимитед". Ты мне нужен, идем.
– Куда? – спросил было я, но Реостат уже говорил в интерком, склонившись над консолью:
– Дик, Святослав, простите, вынужден вас разбудить. У нас тревога. Срочно в рубку!
– Куда мы идем? – не отставал я.
– В задницу мы идем! – гаркнул на меня шкипер. – Одет для выхода, нет? Иди куртку надень, у них тут не жарко, шестнадцать градусов! Будешь чихать – потеряешь контроль! Ну, бегом, чего стоишь?
Ледяные глаза Реостата глянули на меня так пронзительно, что я, почти что помимо воли, буквально вылетел из рубки, столкнувшись в тамбуре со Святославом, который не стал терять время на одевание и прибежал прямо в белой, с трогательной красной вышивкой крестиком у горла, длинной исподней рубахе и белых исподних штанах чуть ниже колена. На лесенке мы еле разминулись с Диком, который был гол по пояс, но успел натянуть свои мерцающие штаны с лампасами. Схватив в каюте куртку, я снова бросился было к рубке, но Реостат уже был внизу, у выходного тамбура, и кричал оттуда:
– Понял меня, Дик? Полное молчание по радио, полный игнор, и все! Жди шесть часов, и если мы не вернемся, вызывай моего страховщика из Ассоциации, требуй у него аварийного пилота, и рвите когти на Телем или обратно на Комп! Понял?
– Понял, понял, – успокоительно прогудел в трансляции голос Дика, тамбур открылся, и мы вылетели на самую нижнюю палубу Станции Толиман.
Сектор, где мы оказались, выглядел голо и бесприютно: голые стальные стены, вздымающиеся к следующей палубе метрах в пятидесяти над нами, голый стальной рубчатый пол, голые могучие шпангоуты, рассекающие стены каждые тридцать метров, тусклый свет редких, неярких газосветных ламп, живо напомнивших мне ведущий к Цитадели Хозяина подземный ход, холодный, пахнущий металлом воздух и полное одиночество – во всем этом огромном помещении между переборками, делившими палубу на сегменты через каждые семьсот метров, кроме нас, не было ровным счетом никого, и ни на одном, кроме
нашего, стыковочном узле – а их в поле нашего зрения было не менее полутора десятков – не горели табло, указывающие на то, что в доке узла находится пристыкованный корабль.– Ш-ш-айтан, – прошипел сердитый Реостат. – Ну конечно, еще и в пустой сектор нас загнали. Глянь-ка на шар.
Шар был зеленый. Не интенсивно зеленый, как было в Цитадели, но вполне определенно зеленый, и очень яркий. Не слишком близко, но и не слишком далеко от нас находились либо прислужники Хозяина, либо какая-то служащая им техника. Ни то, ни другое ничего хорошего не обещало.
– Мне тут не нравится, Роби, – пробормотал я. – Тут гоблины кругом. Надо валить отсюда, пока нас не взяли за жабры!
– Holishit, – пробормотал Реостат. – Вот попали! Непосредственная угроза?
– Не совсем. Просто окружение такое… Это пока еще не на нас направлено. Но они где-то тут.
– Понятно. Ну, идем разберемся с начальством, заберем наших ребят и будем, правда, рвать отсюда когти.
Он энергично сунул руку в карман комбинезона, и я уставился на него, ожидая, что он сейчас вытащит оттуда оружие.
Но в руке шкипера оказалась только маленькая, не больше визитной карточки, оранжевого цвета прямоугольная пластинка толщиной не больше миллиметра-двух.
– Подержи.
Я внимательно взглянул на пластинку. Она казалась сделанной из очень прочной пластмассы – наверное, из той, что называлась здесь кералитом. На ней не было ни знаков, ни надписей, только две черные точки, симметрично расположенные с каждой из ее сторон против небольшого полукруглого выреза на короткой стороне прямоугольника.
Реостат тем временем извлек из-под комбинезона пристегнутый к его внутреннему ремню цепочкой кей – то самое устройство, которое Фродо как-то определил как персональный кодирующий ключ-усилитель. Я уже знал, что такой предмет имеет любой флотский офицер, даже пилоты частных кораблей. Это тонкий, немного похожий на маленькую часовую отвертку кералитовый стержень оранжевого цвета, длиной миллиметров восемьдесят: если на него надавить в темноте, он светится. Это действительно ключ: при нужде любой замок на любом космическом корабле, если только замок этот не заблокирован специально, можно вскрыть, просто вставив в его гнездо тонкий конец кея. Кеем можно также, пользуясь им как переходником между любым информационным гнездом и персональным блокнотом, разблокировать любую аварийно замкнутую компьютерную систему. Кроме того, кей работает как усилитель сигналов личного браслета-регистра или блокнота, превращая их в таком случае, соответственно, в аварийный радиобуй или миниатюрный карманный сервер передачи данных. Я уже видел Реостатов кей, на котором он в давние времена тонким черным фломастером написал на родном языке сакраментальное "FUCK IMPERIA": он при мне открывал им корабль, когда мы вылетали с Хелауатауа. Теперь он с усилием воткнул тонкий конец кея в черную точку на кералитовой пластине. Раздался такой звук, как будто Реостат ломал грифель карандаша. Точка раздалась, пропуская тело кея, которое все дальше и дальше проталкивалось сквозь пластину, пока пластина не уперлась в опоясывающее толстый конец кея полупрозрачное кералитовое колечко. Раздался щелчок, и по поверхности пластины побежали еле заметные муаровые разводы.
– Готово, – пробормотал шкипер.
– Что это такое?
Вместо ответа Реостат подмигнул мне самым хулиганским образом:
– Никому не говори, что я так делал и что ты вообще видел такую карточку, ладно?
– Ну, ладно… – озадаченно пробормотал я.
– А теперь побежали. Видишь шлюз в конце сектора?
– Вижу.
– Нам туда.
– Ненавижу бегать, – пробормотал я, и мы побежали.
Следующие четверть часа мне никогда не забыть. Реостат при помощи своей хитрой карточки взламывал коды шлюзов, люков, эскалаторов и лифтов, а я прикрывал его от обнаружения, мысленно рассказывая всем, кто мог нас видеть, что на самом деле они не видят никого. Рыжий шкипер был зол, очень зол, и все время рассказывал мне об обидах, которые он претерпел от Станции Толиман в разные периоды своей бурной жизни. Список обид начинался знакомством с полицейской плеткой, когда юный Роби Кригер со слишком шумной, по мнению строгой полиции Станции Толиман, компанией таких же, как он, курсантов в штатском летел на первые в жизни курсантские каникулы, а заканчивался темной историей с подменой каких-то лицензий, затеянной нечистыми на руку боссами Летной Лиги и почему-то сочувственно воспринятой толимановскими старейшинами, которых Реостат – впрочем, бездоказательно – подозревал в связи с этим в получении от Летной Лиги какого-то рода взяток. Рыжий несся по коридорам Станции, как ураган, а за ним, пыхтя и пытаясь поймать дыхание, еле поспевал я. Мне еще и на шар надо было не забывать поглядывать. По счастью, по мере удаления от нижних ярусов угрожающая зелень в хрустальной капле рассеивалась, уступая место обычному сероватому фону.