Укушенная
Шрифт:
Вчера заходила Порция. Она вырастила для Уны гардении — её любимые цветы — и принесла ей на ужин томатный суп. Ещё одно любимое блюдо. Я не знала об этом, но Порция знала. Я не уделяла этому должного внимания. Я не была умной. Я устраиваю ноги на неудобном стуле с прямой спинкой, на котором просидела более семидесяти двух часов, и распутываю волшебное одеяло, которое снова оборачивается вокруг моих ног, как только я его сбрасываю.
— Если ты будешь хмуриться ещё сильнее, даже твои гены оборотня не смогут разгладить твои морщины, — говорит Уна, делая ещё один деликатный глоток.
Я срываю вязаное кремовое одеяла со стула и
— Меня не волнуют морщины.
— А должны. — Уна протягивает руку, и одеяло скользит по её телу, укрывая его с задумчивым вздохом. — Ты не будешь вечно юной и прекрасной. Только на ближайшие несколько столетий.
С натянутым смехом я убираю мягкие кисточки с её подбородка. Рыжие волосы прилипли ко лбу после нескольких дней борьбы с лихорадкой, коричневая униформа горничной превратилась в грязные тряпки. Ей нужна новая одежда. Принять ванну. Но порезы от серебра продолжают кровоточить — какая-то тёмная алхимия или проклятие, призванное продлить её мучения. Свежая марля уже снова пропиталась.
Я сжимаю рукой подлокотник кресла и ломают его пополам. Остальная мебель в комнате ахает.
— Прекрати сейчас же. Ты целыми днями хандришь здесь, — огрызается Уна. Рука сама собой прилипает к спинке стула, и я чувствую себя всё более неуютно. — Могу добавить, что безрезультатно. Твои сердитые взгляды и ворчание определённо не излечили мою ногу.
Она поднимает импровизированный, с просочившейся кровью гипс высоко в воздух, и я не могу оторвать от него взгляда.
— Это была моя вина…
— Мы больше не будем об этом говорить. Мы обе сделали свой выбор, и мы обе пожинаем последствия. — Уна резко ставит пустую чашку на стол и отталкивает её в сторону, где та, отброшенная, падает в заросли гардений. Через несколько секунд она снова оказывается на подносе. Я даже представить себе не могу, какие чары сделали эту комнату такой живой. Я уверена, что не хочу этого знать.
— Тебе лучше уйти, — говорит она.
— Что? — Я изумлённо смотрю на неё. — Ты даже близко не поправилась. У меня есть время.
— Возможно, у тебя и есть время, но моё терпение на исходе. Задерживаясь здесь, ты ничём не поможешь. Это ничего не решит. Тебе следует посещать занятия, посещать приёмы пищи, участвовать в делах двора до того, как произойдёт Вознесение. — Она разглаживает изодранный подол своей юбки. — Ты не должна тратить свои дни на горничную.
— Уна, классовое неравенство — это чушь собачья. Твоя жизнь не стоит меньше…
Она сердито смотрит на меня.
— Ты не подумала спросить, как я стала здесь горничной?
Я оглядываюсь по сторонам. У медсестёр обеденный перерыв. Кажется, мы с Уной одни, хотя я больше не верю в это. Кто-то испортил мой дневник. И я почти уверена, что мебель живая.
— Нам следует говорить тише.
— Это кресло, Ванесса, оно тебя не слышит, — шепчет она с не меньшей злобой, чем раньше. — Я — Уна Галлахер, дочь баронессы Галлахер из Карлоу, Ирландия.
Я потираю пульсирующую боль между бровями.
— Я не понимаю.
— Тогда, возможно, тебе стоит быть повнимательнее. Ты знаешь, с чего начинается наше рабство при дворе? — Она не даёт мне ответить. — Мы, служанки, занимаем достаточно высокое положение в иерархии, чтобы любые измены прощались в обмен на долги жизни.
Я безвольно опускают руки по бокам. Я отрицательно качаю головой. В этом нет никакого смысла.
—
Ты… ты была преступницей?— Предательницей. — Уна пожимает плечами. — Когда мне было четырнадцать, за мной ухаживал человек. Моя мать застукала нас вместе, когда мы обменивались любовными письмами и цветами, и меня отвели к графине Лейнстер для наказания. Она написала королю Европейского двора, и тот согласился, что, поскольку совокупления не произошло, меня можно привезти сюда и провести остаток моей жизни, прислуживая королеве и её придворным. Королева Сибилла предложила мне сделку — работать на неё, и я согласилась.
— Чушь собачья, — выдыхаю я. — Ты встречалась с человеком.
— Таков закон, — говорит Уна.
— Закон служит только тем, кто у власти. Они нарушают его, когда им это выгодно. Они нарушают его, когда хотят. — Мои когти разжимаются на правой руке, и я ударяю ими по земле, царапая камень.
— Осторожнее, девочка, я никогда не слышала таких предательских слов. Ты не захочешь присоединиться ко мне здесь. — Взгляд Уны смягчается. Она берёт меня за руку и гладит мою кожу, пока мои когти не исчезают. — Иди. Возвращайся к своим занятиям. Я давно смирилась со своей сделкой.
— Это не делает всё правильным.
— Что сделано, то сделано, Ванесса. — Она сжимает мою руку. — Пожалуйста, дай мне отдохнуть. Ты не даёшь мне уснуть уже несколько дней.
Ложь.
Я закатываю глаза, но со вздохом соглашаюсь. Королева Сибилла не позволит мне целую вечность быть непослушной. Но, когда я ухожу, у меня внутри всё переворачивается, когда я оглядываюсь на Уну и вижу страдальческое выражение её лица, когда она хватается за кровоточащую ногу и тихо рыдает. Это моя вина. Уна, заключённые в темнице… они все ощущаются моей виной.
Меня ждут Сражения и Завоевания, и на этот раз я рада. Поле, окруженное стенами замка, блестит от осеннего дождя, а воздух солоноват на вкус, как пот, океанские брызги и возможность заехать кулаком кому-нибудь в лицо.
Мои одноклассники выполняют упражнения: отжимания, бег на короткие дистанции, приседания и подтягивания на крыше веранды, но к тому времени, как я подхожу к ним, большинство из них уже закончили. Одетые в облегающую чёрную боевую форму, они потягиваются и разбиваются на спарринговые пары. Сегодня никаких трансформаций. Никаких когтей или клыков. Инструктор Шепард рявкает, что мы играем в «захват флага» один на один, а затем повязывает нам на рукава изумрудные ленты.
— Цель — быть последним, у кого будет ленточка, — объявляет инструктор Шепард. — Затем вы переходите к следующему матчу со следующим победителем. И так далее, и тому подобное, пока не останется тринадцать проигравших и один победитель.
Катерина накручивает огненный локон на палец.
— Что выигрывает победитель?
Инструктор Шепард пристально смотрит на неё.
— Как насчёт ужина в Большом зале в течение недели?
Катерина улыбается.
— Да, чёрт возьми.
Похоже, никому не нравятся придворные тонкости, хотя я сомневаюсь, что даже Катерина стала бы открыто жаловаться на них. Я подхожу к полю в туго зашнурованных кроссовках и укороченной рубашке, обтягивающей талию. Инструктор Шепард замечает меня первым.