Укушенная
Шрифт:
Син, однако, качает головой, будто я совсем не такая.
— Ты и Кэт… Ты ни разу не попыталась схитрить во время спарринга. Она была в нескольких секундах от того, чтобы раздавить тебе горло, а ты просто лежала.
— Ты наблюдал? — я выхватываю одеяло у него из рук. Бросаю его на другую полку. — Я… я могла умереть.
— Ты не звала на помощь, — говорит он. — Почему нет?
— Потому что просьба о помощи… — я раздражённо вскидываю руки вверх. — Просьба о помощи ничего не даст. Она не спасёт меня от превращения в монстра. Она не спасла Селесту от смерти. Я не собираюсь доставлять
Он молчит, и напряжение в комнате только усиливается. Наконец, он говорит:
— Спроси меня.
Тишина нарушается. Но я не знаю, что сказать.
— О чём?
— Задай свои вопросы. У нас есть максимум пять минут, прежде чем Шепард всех отпустит. Так что задавай мне свои вопросы и слушай мои ответы. — Когда я не отвечаю сразу, он говорит: — Четыре минуты, дорогая. Пусть они считаются. И дай мне свою руку.
Я хмурюсь.
— Пожалуйста, — добавляет он.
И я так и делаю. Он берёт мою ладонь, широко раскрывает её и проводит пальцами по дорожке, которую Порция проложила всего несколько минут назад. Когда моё сердце билось ровно, а в животе не было ощущения, что я катаюсь на американских горках.
— Если ты хочешь быстро выпустить когти и клыки, тебе нужно сконцентрироваться на эмоциях, которые ты испытываешь сильнее всего. У каждого волка свои особенности, и обычно они проявляются во время первого превращения. Когда наши души разделяются, они находят дорогу друг к другу, соединяясь общей нитью. Связующее звено, если хочешь. Что ты почувствовала? Воспользуйся этим. Сосредоточься на этом. Пусть это поглотит тебя на несколько секунд. Переход не будет безболезненным, но он будет быстрым, а потом всё закончится. Он мягко улыбается. — Три минуты.
Нет времени на раздумья. Чтобы обдумать правильный вопрос, который можно задать в нужное время. Я выпаливаю:
— Ты был на пляже той ночью. Почему?
— Это была прогулка со стаей. Они разрешены нам только с одобрения Королевы Волков.
Тягучее тепло согревает мои кости. Он говорит правду.
— Все ушли?
— Единственным человеком, который остался, была Порция. Она съела немного капусты, которая ей не понравилась.
Ещё одна правда. Я киваю, и моё сердце подпрыгивает к горлу.
— Ты знал, что это случится?
— Знал ли я, что твоя подруга умрёт, а ты… — он качает головой. — Нет. Я не знал.
— А ты… — мой голос срывается. Впервые за много дней на глаза наворачиваются слёзы. Мне требуются все мои силы, чтобы удержать их там. Чтобы не дать им упасть. — Неужели ты… ты был одним из тех, кто…
Син сжимает мою руку в кулаке.
— Продолжай, Ванесса. Пожалуйста. В последний раз.
Я закрыла глаза, не в силах смотреть на него. Увидела его ответ.
— Это ты убил Селесту?
— Нет. — Он приподнимает мой подбородок, проводя большим пальцем по моей нижней губе. Мой рот приоткрывается вместе с глазами. — Я не убивал твою подругу. Твоя друга заслуживала лучшего, и я никогда не перестану сожалеть о твоей потере.
Правда. Правда. Правда.
Я вздыхаю с облегчением,
и с таким же успехом можно было подумать, что небо снова разверзлось. Развеивая худшие из моих тревог и страхов.Это был не Син. Что бы ни случилось, это был не он.
— Твоя очередь, — бормочет он, всё ещё держа мою руку в своей. — Попробуй выпустить когти.
Я смотрю на свою руку. Напрягаюсь до дрожи в костях. Но ничего не прорастает. Даже ничего не меняется.
— Это не работает.
— Ты не сосредотачиваешься на своих эмоциях.
— Сосредотачиваюсь!
— Так ли это на самом деле? Твои вспышки гнева представляют угрозу. Они означают, что ты позволяешь своим эмоциям управлять собой. Возможно, Эви была права, и тебе суждено стать удобрением на нашей лужайке. Ты можешь присоединиться к другим, кого этот двор убил…
Вот и всё. Ярость вырывается из моей груди и выплескивается наружу раскалённой волной адреналина и мучений. Я оборачиваюсь вокруг Сина, хватаю его за руку и с рычанием заламываю её ему за спину.
— Вот так, — бормочет он. — Знал, что у тебя получится.
Он с усмешкой оглядывается через плечо, и я прослеживаю за его взглядом до наших рук. До своей руки. Из моих пальцев быстро, но безболезненно выросли четыре когтя. Я ослабляю хватку, но не отпускаю его.
— Ярость, — говорит он. — Ты родилась с яростью в качестве якоря. Тебе придётся научиться контролировать её, чтобы использовать, и на это потребуется некоторое время. Но теперь ты знаешь.
— Ярость, — повторяю я онемевшими губами. На моём языке это звучит странно, непривычно, но в то же время знакомо. Я никогда не считала себя особенно злым человеком. Вернее, я никогда не позволяла себе быть такой. Никому не нравится гнев в другом человеке, особенно в женщине. Это заставляет их чувствовать себя некомфортно. Обороняться. Большинство людей даже возмущаются этим. Однако смерть Селесты, кажется, что-то открыла — что-то, что всегда было во мне, но я никогда не признавалась в этом. Я не уверена, что чувствую по этому поводу.
Словно почувствовав мою неуверенность, Син шепчет:
— Ярость — такая же эмоция, как и любая другая, Ванесса. И, как и любая другая, ты можешь поддаться ей или использовать в своих интересах — принимать её, когда она тебе на руку, и подавлять, когда нет.
Принимать её, когда она тебе на руку, и подавлять, когда нет.
Правдивость его слов захлёстывает меня, и… и я могу это сделать.
Я действительно это сделала. Почти. В некотором роде. Он швырнул Эви мне в лицо, и я использовала её в своих интересах. Я не сдвинулась с места, но сейчас я ближе, чем когда-либо прежде.
— Что у тебя с Эви? — неожиданно спрашиваю я. — Она ещё не твоя невеста, но это уже решено. Ты отказываешься разговаривать со мной на людях, но ты затаскиваешь меня, — я обвиваю нас руками, опрокидывая огромный портрет обнажённой женщины, — в волшебные кладовые, когда никто не видит?
Син выхватывает портрет прежде, чем я успеваю его поправить.
— Кстати, о том, чтобы не видеть, — быстро говорит он, — не смотри на эту. Она превратит тебя в камень, если ты это сделаешь.
— Может быть, выберем более безопасное место для нашей следующей тайной встречи.