Укушенная
Шрифт:
— А что насчёт Таннера? — спрашивает она, ковыряя в тарелке наггетсы. — Или Тристана? Или Троя?
Я смеюсь.
— Ты не можешь просто перечислить всех парней с именем на букву «Т» в качестве возможных кандидатов на свидание со мной на выпускном.
— Почему нет?
— Потому что парни должны приглашать нас на выпускной. — Я бросаю кусочек картошки фри между её широко раскрытых глаз. — Я никогда не разговаривала ни с Тристаном, ни с Троем, а в последний раз я разговаривала с Таннером в кабинете медсестры, когда у меня из штанов потекла кровь. Он подумал, что я села на лезвие бритвы.
— Я слышу,
— Он идиот.
— Он горячий. — Она поворачивается на стуле, и её волосы хлещут меня по лицу. Поставив свой поднос на свободное место напротив нас, она понижает голос и говорит: — Ты не можешь вечно быть привередливой. Наверняка здесь есть кто-то, кто привлёк твоё внимание.
Я вздыхаю и откидываюсь на спинку стула. Потянуть за фиолетовые локоны, прячущиеся между моими каштановыми.
— Почему это так важно?
— Потому что… — Селеста закрывает глаза, как будто это признание чего-то ей стоит. Что странно — я хмурю брови — она никогда раньше не стремилась поделиться со мной чем-то глубоким или подлинным. Обычно она наслаждается этим. — Потому что я не хочу идти на выпускной одна. Это слишком большое давление.
Я поднимаю взгляд к потолку. Загорается зелёный свет. Зелёный. Нет. Это неправильно. Освещение в нашей средней школе всегда было каким-то ужасно молочным. Таким холодным и ярким, что казалось, будто солнце отражается на белоснежном гребне волны. Что-то здесь не так, но я… Я не уверена, что именно.
Селеста дёргает меня за лавандовый рукав.
— Ванесса, перестань. Осмотрись. Выбери кого-нибудь.
Однако я всё ещё смотрю на огни. На красную и серебристую краску на стенах, которые должны быть голубыми и белыми. Всё как-то не так. Я отвожу взгляд от толпы людей. Я никого не узнаю. Размытые лица, в которых нет ни смысла, ни воспоминаний.
А потом появляется он.
Моё сердце замирает. Дыхание срывается с губ.
Синклер Севери. Стоящий в моей старшей школе. Красивый и смертоносный, как всегда. Он прислоняется к стене, проводя рукой по своим пышным светлым волосам. Мы смотрим друг другу в глаза, и мои щеки вспыхивают. Я почти ощущаю его вкус. Солёный, сладкий. Задержавшиеся капли дождя и пота. О Боже. Почему он здесь? Как?
Это не имеет смысла. Син никогда не учился в моей школе. Я встретила его только когда…
Когда…
— Его? — спрашивает Селеста. — Пожалуйста, скажи мне, что это он. Он такой мега-сексуальный.
Желчь скручивается у меня в желудке.
— Селеста, нет. — Я тянусь и беру её за руку, но она холодная на ощупь. Ледяная. И стол перед нами словно растворяется в воздухе. Но Селеста этого не замечает. Она хихикает над моими дрожащими конечностями и испуганным выражением лица.
— Может, ты успокоишься? Если он тебе нравится, а ты нравишься ему, иди и найди своего мужчину. Кто я такая, чтобы останавливать тебя от истинной любви? — Она приподнимает брови, но когда я не отвечаю — когда я не улыбаюсь — она усмехается. — Ты не можешь вечно быть несчастной, Ванесса. В какой-то момент тебе придётся выбрать счастье.
Я не могу дышать. Мои лёгкие болят. Рыдание застревает у меня в горле.
— Тебе нужно двигаться дальше, — говорит Селеста.
Однако я закрываю глаза, потому что это нереально. Это нереально. Это ещё один сон. Ещё один кошмар. И я должна была догадаться. Когда сплю,
Селеста не мертва, а я не монстр.Просыпайся, просыпайся, просыпайся…
Я резко вскакиваю. Просыпаюсь и возвращаюсь в свою комнату в замке. Мой телевизор воспроизводит свой обычный саундтрек из мягкого белого шума, освещая уютные одеяла, сваленные на полу у моих ног.
Перекатываюсь на бок, и меня рвёт. Это казалось таким реальным. Сижу в школе и разговариваю с Селестой. Слёзы жгут мне глаза. Но это было нереально. Она ушла. А я… я осталась.
Я сжимаю руки в кулаки, крепко зажмуриваю глаза и сдерживаю слёзы, пока они не высохнут. Если я чем-то и обязана Селесте, так это этим. Я не буду плакать. Больше нет. Нет, пока я не сделаю что-нибудь, чтобы заслужить их.
Прошло уже несколько недель. Недель, когда я просыпалась, тащилась из класса в класс, получала по заднице от множества ублюдков-оборотней, а потом пряталась в своей комнате с наступлением темноты. Боялась спать. Боялась видеть сны. Я устала от этого. Подступает тошнота. Желчь щиплет язык и губы. Я с трудом проглатываю её.
Тот момент, который мы с Сином разделили… был глупым. Он вызывает трепет, останавливает сердце и является глупостью. И то, что я вижу его там, в какой-то странной, неправильной версии моей старой школы, где Селеста пускает слюни от его врождённой красоты и подталкивает меня к нему, только напоминает мне, какая ужасная я. Может быть, позже я смогу побеспокоиться о парнях. О Сине и о том, какое будущее у нас могло бы быть общее, когда он собирается сделать предложение девушке, которая ненавидит меня больше всего на свете, а я поклялась убить члена его будущей стаи.
Да, я думаю, буду жить дальше, когда разберусь с потерей своей подруги. Когда вытащу Селесту из той фальшивой могилы, в которую её засунули, и восстановлю память о ней. Она не погибла в какой-то автомобильной катастрофе возле пляжа. Она погибла в пасти чудовища. Никто не помешает мне доказать это и отомстить за её смерть. Никто.
Я сглатываю. Дыхание срывается с губ, тяжёлое и горячее. Но, по крайней мере, я снова могу дышать. Два когтя отрываются от моих пальцев, за ними быстро следует третий, но боль только укрепляет меня, напоминая, зачем я здесь.
Я не заслуживаю счастья, если не смогла спасти свою лучшую подругу. Я не заслуживаю ничего, кроме ночных кошмаров, темноты и смерти.
Неподалёку что-то хрустит. Это похоже на удар молнии в трансформатор. Я поднимаю взгляд. В углу моей комнаты чёрное зеркало на стене дрожит. Дребезжит. И разбивается вдребезги. Стекло разлетается во все стороны, раня моё лицо и руки, прежде чем я успеваю защититься. Я подавляю крик, бросаюсь в дальний угол комнаты, карабкаюсь по груде одеял и спотыкаюсь о собственные конечности. Спотыкаюсь о битое стекло.
Боль пронзает мою кожу в десятке мест, и из неё сочится кровь. Я с трудом дышу.
Что… как… почему…
Я оглядываюсь назад, мои руки подняты, дрожат и пронзены. За зеркалом алыми буквами выведены пять неровных букв.
УХОДИ
Но к тому времени, когда я вытаскиваю стекло, воткнутое в мою плоть, к тому времени, когда моя кожа заживает и боль проходит, послание исчезает. И зеркало — оно само по себе чинится. Будто никогда и не разбивалось. Я поднимаю взгляд, и оно мерцает, такое же совершенное и отражающее, как всегда.