Трибунал
Шрифт:
— Давай подумаем. — Мари отодвинула гору папок, чтобы собеседник оказался в прямой видимости. — Давай первое. Там он представляется, пишет про свою миссию и прочую чушь. Еще он Геннера в конце цитирует.
— Угу, чтоб его черти в аду на сковородке без масла жарили.
Девушка искоса взглянула на рассерженного инспектора и с удивлением для себя отметила, что эта злость абсолютно не притворная.
— Чем тебе он не угодил?
— Лично он ничем, только в приюте нам давали книги на чтение. Не прочел — забудь о сладком на неделю, только каша на воде и суп. Геннер там был, а читать его
Внезапно инспектор замолчал. Выглядело это резко и слегка пугающе — вот он говорил, а через мгновение уже смотрит в одну точку и не видит вокруг ничего. Сидел он так с полминуты, явно обдумывая что-то. Как только мысль сложилась у него в голове, Йона встрепенулся и с улыбкой произнес:
— Я, кажется, понял, кого мы ловим.
— Йона… объяснить не хочешь, чтобы я тоже прониклась твоей гениальностью?
— Хорошо, иди сюда. Смотри, как он пишет: «Трактате о царствии земном и вечном мире».
— Ну?
— Все с маленькой буквы, в то время как в нашей богословской традиции все слова писались с заглавных.
— И? — Марианна все еще не понимала.
— Знаешь, мне порой кажется, что абсолютно все свои знания я получил в приюте. Короче: со строчных стали писать после реформации. Арсорцы реформацию не приняли, а вот гутты были в первых рядах.
— Он что, гутт?
— Нет, тебе намекну: воевал он за нас, но пишет, как гутт.
— Стелландец. — Мысль, влетевшая Мари в голову, ударила ее наотмашь. — Твою мать!
Йона расхохотался.
— Догадалась?
— Маркберг, — прошептала девушка, а затем громко выругалась. — Поэтому он зовет себя Полковником.
— Эдикт о понижении в звании всех стелландских офицеров, поступающих на действительную военную службу. Он и Пулара называет в своих письмах генералом, а не фельдмаршалом, как положено, потому что он умер раньше, чем того назначили на должность. Все складывается.
— Сеннер пока не вписывается, — проговорила Мари тихо.
— Что? — Камаль был так увлечен своими мыслями, что не расслышал реплики девушки.
— Говорю, что Сеннер не вписывается в твою теорию.
— Он тут при чем?
Мари достала из кармана сигарету и сунула ее в зубы.
— Можешь у окна покурить свою дрянь?
— Неженка, — бросила Мари и послушно отошла от стола.
— После тебя кабинет пахнет, как булочная!
Она быстро дошла до окна и приоткрыла его. Из небольшой щели потянуло свежим воздухом и влагой. Осень уже плавно переваливала за экватор и превращалась из скверного и дождливого бабьего лета в нормальную такую осень.
Мари быстро прикурила и пояснила свою мысль:
— Бартон из восьмого сказал про него…
— Твой новый парень?
— Пока он не мой парень, но все шансы у него есть.
На этих словах Йона слегка улыбнулся. О романах своей подчиненной Камаль узнавал из коридорных сплетен и газетных статей. При этом каждый раз он удивлялся, как такая умная девчонка может быть настолько неразборчива в мужиках?
За прошедший год Йона не вспомнил ни одного хоть сколько-нибудь приличного — все либо нарциссы, связавшиеся с Мари ради славы, либо охотники за наживой, решившие за просто так
стать зятем генерального прокурора. Пока Пол Бартон стал первым и единственным мужчиной, который хотя бы не вызывал у старшего инспектора желания застрелить того на месте из чего-то крупнокалиберного.А это уже солидный прогресс.
Глядишь, и найдется нормальный мужик для этой сумасшедшей.
— Так вот, вдова Гессен говорила, что ее мертвого мужа убили под Сеннером. А Полковника там точно не было.
— Да, котел был севернее. Вот только его там не было живым. Мертвым — да.
Инспектор тяжело вздохнул. Мысленно он много раз возвращался в те дни, десять лет назад, когда все сорвалось в самый неподходящий момент. А сколько же раз он возвращался в тот проклятый вагон с ранеными? Тысячу раз? Две? Три? В этот чертов склеп на колесах, который тащил их — неудачников, которые не сдохли сразу, — в новый мир, полный страдания и безразличия.
Весь первый год на гражданке Камаль возвращался, вспоминал всех и каждого. Ребят, с которыми прошел весь ад, и случайных знакомых, которые стали ему на время как родные. Вспоминал Толстяка, Хесса, Эверли, Баркли, малыша Яни. Кузнечика было жальче всех — Нелин протащил его на себе через все минное поле, через настоящий ад. И все затем, чтобы в лазарете за мальчишку никто не взялся. «Слишком тяжелая рана — не выживет», — произнес тогда врач и оставил вместе с умирающим сослуживцем.
— Когда прорыв из окружения удался, мы уходили другим берегом. В Сеннаре наш санитарный поезд заправился водой и углем, а через сорок километров его разнесло авиацией. Так что вот там все и началось.
— Извини.
— Ничего. — Камаль вытащил из портсигара свою небольшую сигарету и прикурил. — Давно перегорел. По первости было тяжко, а сейчас я просто забыл половину того дерьма, что было, и живу себе дальше. С пальцами на ноге, жаль, не получится.
— Да… забывать — это хорошо. — В голосе д’Алтон появилась какая-то грусть. — Ладно, погрустили, и хватит. Вернемся к нашему восставшему генералу. Что он задумал? Или ты тоже веришь в этот суд над злодеями, которые украли у него победу?
Йона в ответ только фыркнул. Вот во что он точно не верил, так это в какой-то непонятный идеализм у опытного командира.
— Нет, вот уж чего у Маркберга и в помине не было, так это подросткового максимализма.
— Не знала, что вы знакомы.
— Пару раз пересекались. Он тогда продавил в штабе переход от классической позиционной войны к тактике «роя ос». Враг не может хорошо воевать, когда у него отрезаны поставки, в тылу все горит, а командные офицеры один за другим мрут.
— Логично.
— Вот-вот, так они с Малером и придумали взять самые результативные взводы и обучить на диверсионную работу.
— А вот это не особенно логично.
— Пф-ф-ф, кто тебе такое сказал? Марк Клавер в своих статьях? — Судя по виноватому взгляду девушки, он угодил в цель. — Проходимец, который факты натягивал всю войну. Галарте слушай, вот она видела всю эту жуть. Брестинга, он по югу бегал со своим фотоаппаратом, но это мелочи. Клавер всю войну просидел в штабной палатке и носу на улицу не казал. Фронт стоял. И стоял еще полгода, хоть с нами хоть без нас.