Три вороньих королевы
Шрифт:
— Кажется, — Джил обернулась к Скачущей-в-Охоте, — этого кабана убить было проще, чем поделить.
— Воистину, — со смехом ответил ей Охотник.
Длинный день медленно клонился к вечеру. Перед холмом сложили высокие костры, и сид по прозвищу Пламень подал Королю-Охотнику горящий факел. В одиночку тот пошел через синие вечерние тени, точно так же как шел утром навстречу рассвету.
Хворост вспыхнул, как будто облитый бензином. Потом пламя жадно накинулось на поленья крупнее. Король-Охотник обернулся к пирующим, темная, грозная фигура, подсвеченная огнем.
— Пляшите и радуйтесь, — его звучный
Королева поманила Джил поближе и сказала негромко:
— Танцуй и радуйся. Для того и нужна эта ночь. Прыгай через костры, обнимай тех, кто приглянется. Но не давай никому обещаний — их придется сдержать, и даже я не смогу освободить тебя от них. Слышишь меня? Никому ничего не обещай этой ночью!
Джил кивнула. В сумерках пронзительно запела свирель.
26. Летние костры
С поклоном Король-Охотник предложил руку Скачущей-в-Охоте. Второй парой встали Шиповник и сид со шрамом на подбородке. Джил приготовилась скучать. Из всех танцев она кое-как справлялась с вальсом-квадратом, но не более того. К нежному голосу свирели присоединился гулкий рокот барабана и мягкий перезвон струн.
— Пойдем? — голос Тиса заставил Джил вздрогнуть от неожиданности.
— Я не умею танцевать, — отозвалась она с сожалением. Музыка звала куда-то, почти требовала, и усидеть на месте было совершенно невозможно.
— В этом нет ничего сложного, — Тис улыбнулся. Из-за шрамов на левой половине лица улыбка у него получилась немного ассиметричной, Джил отметила это машинально, скорее в силу привычки художника замечать такие детали. — Просто слушай музыку, и она поведет тебя.
И она действительно повела Джил между высоких пылающих костров Середины лета. Ноги сами угадывали следующий шаг, а общую фигуру танца оказалось совсем несложно подсмотреть у тех, кто шел впереди, благо музыка оказалась торжественной и медленной. Некоторые дамы несли фонари, и когда кто-то протянул такой же светильник Джил, она высоко подняла его над головой. Ладонь Тиса, сжимающая ее руку, была приятно теплой.
Первый танец закончился, фонари погасли, оставляя только оранжевое пламя костров. За их кругом вступала в свои права ночь, такая темная и бархатная, как бывает только летом. Свирель замолчала, но совсем ненадолго. Рокотал барабан, и в какой-то момент Джил показалось, что ритм ударов совпадает с ритмом ее собственного сердца.
А потом музыка подхватила ее снова, на этом раз безумно и весело, и они с Тисом полетели в общем хороводе. Джил пришлось обеими руками обнять его за шею, чтобы музыка не утащила ее куда-то в неизвестность.
Сид смеялся, чуть запрокинув голову, огонь подсвечивал его мужественное лицо, разбрасывал блики по золотой вышивке на вороте. Руки у него были такие сильные, что временами Джил казалось, что она летит над землей, не касаясь ее. Это почти пугало. Почти.
Когда музыка стихла, девушка потянула Тиса к столу. Она помнила, что в кубке оставалось вино, а пить после полета в круге костров хотелось ужасно.
— Осторожнее, — сказал Тис. — Это вино имеет подлый нрав. Пьянит
медленно, но в голову бьет сильно.— Ты обещал мне танец, Сын Поэта, — окликнул его веселый голос из темноты. — Или запамятовал?
— Я не забываю свои обещания, — отозвался сид, а Джил вспомнила поляну среди березовых колонн и прекрасную женщину в шафрановом платье.
На сей раз она была в синем и белом, и рядом с рубахой Тиса это смотрелось — хоть сейчас бери и рисуй. Женщина протянула сиду руки, тот поклонился. Из-за его плеча она подмигнула Джил:
— Ты не будешь сегодня долго скучать в одиночестве.
— Прости меня, — вздохнул Тис и под руку повел даму в круг танцующих. — Я не могу нарушить свое обещание.
Растеряно Джил села на лавку. Вокруг шумел праздник, на котором она как-то разом стала чужой и потерянной. Волшебство прошло, остались только столы с остатками закончившегося пира и танцы, которые она не умела танцевать. Голос здравомыслия попытался убедить Джил, что оно и к лучшему, и нужно просто пойти спать, но какая-то детская обида мешала. Девушка даже не очень понимала, откуда эта обида взялась.
Она отхлебнула еще вина и подумала, что придется искать где-то среди танцующих Скачущую-в-Охоте, если ей снова захочется пить. Следом мелькнула мысль о том, что она уже пила здешнюю воду и хуже уже не будет. А если так, то можно не только налить себе еще вина, но и взять сыра, и пирожков с ягодами, и медовых коржиков.
Джил медленно выдохнула, прикрыла глаза и попыталась досчитать до ста. Почему-то в голове шумело и было как-то удивительно пусто. Ноги требовали вскочить и бежать куда-то следом за голосом свирели. Девушка даже открыла глаза и начала вставать, но сразу же опустилась обратно на скамью.
— Эй! Нельзя в такую ночь грустить.
Рыжий парень, тот, которому так жестоко припомнили историю про потерянные штаны, легко перепрыгнул через стол, едва не задев кабаний остов. Джил даже вспомнила его прозвище — Пламень. Наверное, из-за цвета волос, таких ярких, что они казались костром, по какой-то странной прихоти собранным в косы.
— В такую ночь нужно плясать и прыгать через костры. Не забивай себе голову Сыном Поэта. Не стоит он того, чтобы о нем грустили такие хорошенькие девушки!
В скудном свете его бледное лицо почти светилось, можно было даже разглядеть веснушки на переносице.
— Почему его называют Сыном Поэта? — спросила Джил с неожиданным любопытством.
— Тис вырос в семье человека, поэта Ойсина из Лери. Так раньше было, что не только человеческие дети жили среди нас, но и наоборот. А за что его называют Дитя Распри, пусть расскажет кто-то, лучше сведущий в этой истории. И довольно про Тиса. Идем лучше плясать!
Джил ухватилась за протянутую руку и встала. Сид обнял ее за талию и повел обратно к кострам и кругу танцующих.
И оказалось, что танцевать с Пламенем ничуть не хуже, чем с Тисом. Что ладони у него еще горячее, а обнимает он крепче и жарче. Свирель пела и смеялась, грохотал барабан. То ли от музыки, то ли от выпитого вина у Джил голова шла кругом.
И было снова волшебно и радостно, в танце земля уходила из-под ног, из груди рвался смех, и кажется, не существовало вообще ничего кроме костров, музыки и объятий, прикосновений чужих ладоней к плечам и бедрам.