Три мести Киоре
Шрифт:
— Афранья, я с радостью стану гостьей в твоем доме, но осмотреть себя не позволю. Я давно наблюдаюсь только у одного врача, больше никому не показываю ногу, — начала она осторожно. — Пойми и меня. Мне достаточно будет час посидеть спокойно, и всё пройдет.
— Ниира… Но ведь моя же вина, что вытащила тебя из дома, — Афранья натолкнулась на серьезный взгляд подруги и вздохнула. — Хорошо. Выпьешь чаю со мной. Кстати, ты никогда не рассказывала, как получила увечье.
Ниира слушала капли, стучавшие по крыше. Некоторые залетали внутрь автомобиля, оседая на одежде и бархате обивки.
— Зачем тебе знать? Это старая, уже утихшая боль.
— Ужасно, — вздохнула Афранья, усмирив любопытство. — Тебе необходимо съездить на
Ниира улыбнулась и отвернулась к пейзажу: в чудеса она не верила.
Глава 8
Эта ночь тянулась бесконечно. Дела закончены… Киоре лежала на крыше какого-то дома и смотрела в небо, затянутое туманом и облаками. Промозглая сырость пропитала костюм, и особенно остро ощущалось ее собственное, живое тепло по сравнению с холодным металлом крыши. Пальцы сжимали длинный и тонкий нож, одним ударом которого она оборвала жизнь женщины. Киоре подняла нож, вытянула руку перед собой.
Теперь и убийца… Странно. Она не жалела и не радовалась — не чувствовала ничего. Повернув нож, убрала его за голенище. Киоре не соврала Ястребу о том, зачем прибыла в Тоноль — недоговорила. Она желала мести до дрожи, до кровавой пелены перед глазами, до готовности на что угодно, лишь бы покарать, лишь бы отплатить той же монетой, лишь бы извести, уничтожить врага!
Но была одна проблема. Главного своего врага Киоре до сих пор не знала, и ее единственной надеждой оставался Доран Хайдрейк, а еще вернее — его архив в Тайном сыске. А может быть, нужная ей информация хранится во дворце, у императора под подушкой, чтобы никто не нашел? Доран это точно знал…
Птица счастья не смогла расшевелить этот камень, но не беда — у Киоре есть еще одна попытка, и на этот раз она будет осмотрительнее. А пока у нее есть немного времени, чтобы отдышаться, чтобы прийти в себя.
Киоре прикрыла глаза.
…Службы в монастыре тянулись долго и заунывно, службы составляли его жизнь и оттого казались бесконечными. Серая роба, положенная послушницам, кололась, а еще в нее мерзко поддувало. Платок в виде отреза шерсти едва справлялся с защитой шеи и спины, на остальное его не хватало. Лишь зимой она была готова молиться без остановки, потому что в молитвенном зале было гораздо теплее, чем в келье, из-за постоянно горевших свеч. Еще по зиме она радовалась работам в хлеву: свиньи и коровы были очень теплыми, а в свободную минутку можно было закопаться в сено, и совсем невыносимым после тепла казалось возвращение в крохотную келью с жесткой кроватью и тонким одеялом.
Сирота, она не знала жизни за стенами монастыря, оттого с жадностью слушала рассказы новоприбывших послушниц, осознавая пропасть между собой и ими. Они приходили — отчаявшиеся, смирившиеся, приносили с собой греховные истории и дуновение совершенно другой жизни, где не существовало молитв. Они рассказывали о рынках, о танцах до упада, о тяжелой работе в полях, о жизни в городе, об унижениях и о страстях. У их горя существовали тысячи оттенков, а у радости — миллионы, озарявшие глаза яркими искорками. И всё это перемалывала, уничтожала вереница молитв, создававшая из полных жизни людей серых призраков, наполненных знаниями свитков Ги-Ра.
Они должны были, став монахинями, уходить с проповедями в города и деревни, обращать людей к свету безгреховной жизни и подавать пример, ибо душа, переполненная тяжестями грехов, умирала вместе с телом и больше никогда не могла попасть в сферу-эфир и переродиться. Монахини выглядели идеалами для людей: никаких злых мыслей, только добрые дела, только всепрощение и безграничное сострадание. Но стоило оказаться в монастыре… У одной не оказывалось вообще никаких помыслов, она молилась механически, повторяла затверженные слова. Другая тайком проносила в обитель алкоголь и прятала в келье, предаваясь греху. Третья водилась с мужчинами. Но всё тайно, тайно, тайно. Так, год за годом, внимательная
Киоре узнавала жизнь, куцую, извращенную, но такую, какая была доступна ей в пределах монастыря.«Из послушницы в убийцу!» — фыркнула она, открывая глаза. Звезды подмигнули ей. Киоре подобралась к краю крыши, чтобы спуститься, но замерла. Внизу у погасшего фонаря — автомобиль. Раздавшееся утробное рычание стало для Киоре неожиданностью: она дернулась и чуть не съехала по крыше. Прищурилась: у самого автомобиля туман как будто выглядел гуще, а еще в нём светились два синих огонька.
«Чудовище!», — мелькнула паническая мысль. Туманный зверь напоминал очертаниями не то волка, не то лису, не то вообще что-то третье, с пушистым и длинным хвостом, с мощными лапами. Он тихо рычал, готовясь к прыжку, но будто сознательно мучил ожиданием. И — рывок! Автомобиль пошатнулся, двое метнулись из него. Мелькнул черный мундир с серебряными эполетами: герцог Хайдрейк! Проклятье, а ведь он ей нужен живым! Только как убежать от туманного зверя? Как спасти Дорана? Она ничего об этом не знала! Если только оставить зверю на пропитание водителя, ему, кажется, лет много, так что не жалко…
Пока Киоре размышляла, зверь еще раз атаковал людей, что бросились врассыпную от него. Туманное чудовище — чего оно могло бояться? Тварь, петляя, обошла полоску света от фонаря. Киоре осторожно отползла от края крыши, молясь об успехе. Свеситься к первому же окну, тихонько открыть его, поддев задвижку ножом, забраться внутрь — плевое дело. В пустой комнате на тумбочке стояла единственная свеча, возле которой лежало несколько спичек в коробке. Выбраться на крышу, спрыгнуть с нее и оказаться рядом с герцогом было проще простого. Еще быстрее зажглась свеча, даже опередив недовольный рык чудовища, успевшего поранить водителя. Киоре выставила ее вперед, надеясь на чудо… И оно свершилось! Туманный зверь замер и отступил от пламени, принялся кружить, но подойти не мог. Пламя на короткой свече плясало, воск капал, а Киоре смотрела в глаза зверю.
— Нам необходимо попасть в дом, где горит огонь, — сказала она герцогу, который поднимал своего водителя, зажимавшего рану на руке. — Немедленно! — добавила она, нахмурившись: зверь подозрительно прищурился и отступил.
Доран постучал пальцем по ее плечу и указал на светившееся шагах в тридцати позади окно.
— Медленно отступаем, — приказал он.
Киоре смотрела в глаза-топазы, не отводила взгляда, как будто от этого, а не от дрожащего пламени свечи, зависела их жизнь. Водитель стонал. Медленно двигались дома. Раздавшийся стук напугал ее, и, когда отворилась дверь и полоска света коснулась тумана, Киоре восторжествовала: зверь зашипел и отступил. Первым забросили водителя, следом зашел Доран, а Киоре медлила, и ее дернули, втащили внутрь, погасив свечу. На закрывшуюся дверь наскочило чудовище, проскрежетало когтями и, злобно воя, умчалось в ночь.
Хозяин помещения, сапожник, работал у чугунной печки — там стоял стул и лежали на небольшом столе инструменты. Увидев состояние одного из гостей, предложил помощь.
— Отныне ночи опасны, — заметил Доран, зашивая глубокую, рваную рану своему слуге иглой для кожи.
— Будто до этого они были безобидны, — фыркнула Киоре, гревшаяся у открытого огня.
Прилавки ломились от обуви: рядом стояли прекрасные сапоги из дорогой кожи и дешевые крестьянские ботинки, бальные туфли и домашние… Сапожник был мастером своего дела.
— Ты считаешь, что грабитель и это равнозначны? И откуда ты знала, как нам спастись? — Доран отрезал нитку и бросил иголку в тазик с горячей водой, окрасившейся в розовый.
Сидевший водитель наконец-то завалился набок, на столешницу.
— Умереть проще, чем жить без денег, — фыркнула Киоре. — Оно избегало света фонарей.
Сапожник, повинуясь Дорану, оставил их, ушел спать. Герцог подбросил несколько поленьев в печку, и они затрещали, выпустив сноп искр.
— Зачем ты меня спасла?