Чтение онлайн

Моросил мелкий дождь. Там и сям догорали остатки зданий.

Город словно вымер, лишь скрипели дорожные возки: это покидали Константинополь те, кто ещё не успел скрыться раньше.

Весть о разгроме толпы на Августеоне докатилась до особняка Прова сразу пополудни. А до этого сенатор узнал от Ефрема об аресте судна с оружием. И заволновался - может быть, впервые за весь январь. Липкий страх появился в области желудка и пополз вверх вместе с тошнотой. У сенатора вспотели ладони, капли выступили на лбу. Он подумал: «Чёртов Велисарий. Чёртов Василид. С ними император непобедим. Надо удирать, пока не хватились». И, позвав Ефрема, приказал заложить возок.

–  Уезжаете, ваша милость?
– удивлённо

произнёс секретарь.

Тот отвёл глаза:

–  Вынужден уехать. Ты же понимаешь.

–  Что сказать киру Оригену, если вдруг появится?

–  Что-нибудь наври.

–  А сиятельным братьям вашим?

–  Ну, не знаю, не знаю, сам придумай! Мне теперь не до них.

–  Вы поедете в гавань Феодосия?

–  Так тебе возьму и скажу! Не твоя печаль.

–  Неужели меня боитесь?

–  Никого не боюсь, кроме Бога. Он, как видно, спасает Юстиниана.

Провожая хозяина, евнух размышлял, как ему теперь действовать самому. Тоже убежать? Или безбоязненно присоединиться к восставшим? Или, наоборот, проявить лояльность к действующей власти? Скажем, донести ей на Прова? Ничего не выбрав, он остался в особняке и, наверное, сделал правильно, потому что судьба сама за него решила: во второй половине дня появился Василид с десятью гвардейцами и потребовал выдачи сенатора. Побледневший Ефрем ответил:

–  Кира Прова нет, два часа назад укатили.

–  Укатил? Почему укатил? Разве ты не передал ему мой приказ оставаться на месте?

–  Передал, конечно. Это их и напугало больше всего. Вмиг засобирались и сгинули.

–  А куда направился?

–  Мне не доложили.

–  Врёшь, поди.

–  Христом Богом клянусь! Я ещё спросил: «В гавань Феодосия?» А они как рявкнут: «Не твоя печаль!» Очень беспокоятся за свою шкуру.

–  Вот проклятье!
– и патрикий даже топнул ногой от негодования.
– Хорошо, Ефрем, ты скажи мне тогда такое: что, Ипатий с Помпеем тоже причастны к этой истории с оружием?

У того вполне достоверно вытянулось лицо:

–  Совершенно не знаю, ваша милость. Я не посвящён.

–  Братья тесно общались с Провом?

–  Нет, в последнее время реже.

–  Кто бывал из сенаторов чаще остальных?

–  Не припомню даже.

–  Все-таки попробуй. Если не желаешь болтаться на виселице.

Секретарь смутился, опустил глаза, через силу пролепетал:

–  Чаще остальных… тут бывали… кир Ориген…

–  Очень интересно! Кто ещё?

–  Больше никого не припомню.

–  Напрягись, пожалуй.

–  Только он один из сенаторов.

Василид удовлетворённо кивнул:

–  Ладно, не потей. Этого достаточно.
– Быстро развернулся и вышел.

А скопец остался стоять, так и не поняв до конца, поступил ли он правильно, выдав Оригена, или недостойно.

Ночь и утро прошли тревожно. Новый градоначальник Трифон - вместо смещённого Евдемона - безуспешно пытался сплотить гвардию эпарха, так как его солдаты выходили из подчинения: либо просто отказывались сражаться с толпой, либо переходили на сторону недовольных. Государственная машина буксовала и рушилась.

Василид поехал задерживать Оригена, но в особняке нашёл только слуг, объяснивших, что хозяева уехали в Халкидон накануне вечером. Между тем Ориген оставался в городе: вместе с некоторыми соратниками заседал в заброшенном доме возле Перивлепты, строя планы захвата Еленианы. Весь вопрос упирался в оружие - у восставших его явно не хватало. Но сенатор надеялся на корабль Прова, не имея сведений об аресте судна. Разгорелись споры о будущем императоре. Кто-то предлагал Прова, кто-то Ипатия, кто-то Помпея. Ориген склонялся к кандидатуре

первого: старший из племянников Анастасия - самый волевой и самый практичный; если окружит себя верными людьми, сможет управлять эффективно, отменив реформы Юстиниана, возвратив всё на круги своя. Многие сочли такие доводы разумными.

Утром скачек не было: власти чистили ипподром, убирали трупы, подновляли трибуны, искорёженные огнём. Конные разъезды, остававшиеся в подчинении у Трифона, караулили Месу, но не целиком, а лишь два квартала, примыкавшие к центру. Именно на этом крошечном пространстве сохранялась ещё фактически власть императора; в остальной части города царствовали хаос и грабежи.

Бунтари с криками: «К оружию! Прова - василевсом ромеев!» - устремились к его дому. Но, понятное дело, ничего и никого не нашли и остервенело подожгли особняк. Сгрудившись, смотрели, как огонь пожирает стены и крышу. Насладились видом рухнувшего здания и спалили ещё несколько домов. Кто-то предложил захватить дворец Елены, и толпа побежала по улочкам Елеферия, но, увидев, что вокруг дворца выстроена гвардия сенатора Мунда, быстро угомонилась. Ориген сообразил, что без Прова и его оружия наступления не получится, и воззвал к наёмным солдатам, призывая их брататься с восставшими. Но гепиды, составлявшие большинство войска Мунда, плохо понимали по-гречески и брататься не собирались; более того - стали размахивать мечами, явно угрожая самому Оригену. Он осёкся и отступил.

Разгромив пару кабачков, димы напились, и финалом этого дня сделался пожар в банях Александра, где нетрезвые бунтари учинили оргию с местными гетерами.

В то же время в императорском дворце Велисарий и Юстиниан делали попытки выправить положение - разослали гонцов в близлежащие города (Регию, Калаврию и Агиру), стягивая в Константинополь верные полки. Кстати, двое из этих гонцов были пасынки Лиса - Феодосий и Фотий. Оба юноши сильно возмужали за последние годы - превратились в красивых крепких мужчин; тот и другой носили небольшие бородки, одевались со вкусом и любили удалые пирушки, где бесстыжие девушки выполняли все их заветные желания. А любовная связь Феодосия с Антониной то возобновлялась, то прерывалась - всё зависело от возможности встретиться тайно от хозяина дома, слуг, рабов, а такие случаи выпадали нечасто.

Путешествие в Регию заняло у Фотия двое суток. С четырьмя тысячами лучников и конников он вернулся к столице и, по распоряжению Велисария, заблокировал входы в город с северо-запада - от ворот Святого Романа до Влахерн. То же самое сделали и другие войска, в том числе по вызову Феодосия, - никого не впускали в Византий, начиная с Малендийских и кончая Золотыми Воротами. Так что бунтари не могли теперь надеяться на приток свежих сил извне.

Тем не менее ситуация продолжала усугубляться. За два дня мятежники подожгли и спалили канцелярию префекта Востока, странноприимный дом Евбула (к северу от развалин Святой Софии) и дворец ординарного консула Симмаха. Озверевшие димы начали отлавливать всех чиновников, кто не смог сбежать или же укрыться во дворце императора, убивать, а их трупы сбрасывать в море.

Днём 17 января Мунд с войсками вышел из ворот Халки и отбросил бушующую толпу от Августеона. Под напором гепидов люди побежали по Месе, кто-то улизнул в боковые улочки, кто-то спрятался в близлежащие церкви, но примерно полторы тысячи, добежав до университета (Октагона), скрылись в нём и забаррикадировали двери изнутри. Две попытки штурма не удались, и тогда Мунд распорядился подпалить «Восьмиугольник». Пламя занялось быстро, и коричневый дым повалил из окон. Основная масса повстанцев сгорела заживо; тех, кто попытался спастись, убивали солдаты Мунда. Сладковатый запах человеческого пепла долго ещё висел над спаленным учебным заведением и его окрестностями.