Точка Омега
Шрифт:
Это был настоящий поединок, может, не совсем корректный, поскольку парнишек все-таки двое и они уже давно станцевались, так что могли поддержать друг друга, слукавить, перепасоваться, перевести дух. А Вадима, забывшего про свою нелюбовь к состязаниям, несло. Не мог он уступить им, не должен был!
Эх, видел бы его отец! Ведь в какое-то мгновение, выцокивая очередную партию, Вадим вдруг понял, для кого старается. Впрочем, не совсем так. Старался он и для Оксаны, наслаждаясь ее удивлением. Она протиснулась поближе к помосту, и он видел ее немного озадаченное, улыбающееся лицо. Он был голубком, кружащим вокруг голубицы, павлином, распустившим веером пышный разноцветный
Наверно, зрелище было хоть куда, народ расчухал ситуацию и теперь, казалось, болел за Вадима. Во всяком случае, ему так хотелось думать: ведь он был одним из них, из толпы, отважившимся вступить на чужую территорию, бросить вызов почти профессионалам, даже если они и не были еще таковыми в полном смысле.
И все-таки в первую очередь он отбивал чечёточку для отца. Можно сказать, сдавал экзамен, который до сих пор не был выдержан – потому ли, что не представилась возможность, потому ли, что сам еще не был готов. А теперь все сошлось. И он отчетливо слышал отцовский голос: «Не останавливайся!»
Отец благословлял его.
В итоге довольны остались все: и парни, и сам Вадим. Взмыленные танцоры с чувством обменялись крепкими рукопожатиями. Что ж, он выдержал испытание, сдал экзамен. Под аплодисменты зрителей, с все еще бешено колотящимся сердцем, запыхавшийся Вадим спустился со сцены к Оксане.
– Ну ты даешь! – Она покачала головой. – Вот уж не ожидала. Откуда это у тебя?
– Потом расскажу. – Вадим взял ее за руку, и они пошли дальше в парк, провожаемые одобрительными взглядами собравшихся.
– Ты мог бы быть артистом, – сказала Оксана.
– Ну-ну… – с сомнением покачал головой Вадим. – А вот отец хотел стать артистом, даже играл в юности в студенческом театре. – И он рассказал ей, кому обязан.
Кстати, потом чечётка не раз выручала в семейной жизни. Если вдруг что-то не ладилось и явно клонилось к ссоре, Вадим медленно, будто случайно, словно застоявшийся конек, начинал перебирать ногами, ритмично постукивал по паркету, постепенно убыстряя и убыстряя темп. В домашних шлепанцах, конечно, пародия, а все равно помогало. Да и сладко напоминало о том соловьином майском дне в Сокольниках.
Оксана поворачивалась и уходила, стараясь скрыть досаду, или, чтобы не расплескать требующую выхода ярость, кричала: «Прекрати сейчас же! Перестань валять дурака!»
Но если Вадим переставал, ссоры точно было не избежать, все развивалось по наихудшему сценарию, тоже, впрочем, давно отработанному.
Когда он парковался, задний бампер стоявшей рядом черной «ауди» вдруг выдвинулся, как выдвигаются ящики письменного стола, и хищно скребанул бок его старенького «опеля». Сюрприз! Выдвинулся и тут же скоромно втянулся обратно. Это смахивало на диверсию, кем-то, похоже, специально подстроенную.
Выйдя из машины, Вадим подошел к «ауди» и внимательно осмотрел царапины. Они были неглубокими, не до грунта, но все равно заметны. Бампер же находился на прежнем месте. Никаких щелей или еще чего-то необычного, что могло свидетельствовать о такой неординарной способности этой части машины. Вадим присел и потрогал бампер, правда, достаточно осторожно, чтобы не сработала сигнализация. Поднявшись с корточек, он оглянулся – человек в вязаной шапочке стоял на противоположной стороне улицы и внимательно наблюдал за ним.
Хитроумный бампер и назойливый тип…
Вадим решительно двинулся к маячившей в сумерках фигуре. Но тип отнюдь не собирался его дожидаться и быстро стал отдаляться. Вадим ускорил шаг, и тот ускорил, Вадим побежал, и тот побежал. Вадим попытался его догнать, но так
и не смог – ноги были как ватные. Потом человек остановился, обернулся к Вадиму и неодобрительно покачал головой.Выдвигающийся бампер – надо ж такому присниться!
Но тип на противоположной стороне улицы – он ведь реально был, Вадим его видел, а тот видел, как машина Вадима чирканула по «ауди». И теперь после изнурительного, судорожного, нелепого сна Вадиму снова было не по себе, снова мерещилось, что его разыскивают, чего-то от него требуют. Тотчас заныло в правом боку, поначалу тупо, но с каждой минутой все острей.
Надо было забыть, легче, проще надо смотреть на вещи. Как-нибудь да распогодится. Раньше ему, между прочим, это вроде удавалось. Или только казалось?
То, что клуб закрывался, было даже на руку. Никто не будет его искать, а он ни от кого скрываться. Он попытался расслабить лицо и даже улыбнуться – так учил его Юра, один из инструкторов в клубе, явно запавший на китайские штучки. Получилось же с точностью до наоборот – вместо улыбки какая-то гримаса.
Обычно Юра дежурил возле бассейна. Время от времени они обменивались какими-нибудь новостями – о погоде, о спорте, вообще о жизни. В его лице было что-то недоработанное, неотчетливое, такое бывает у олигофренов, но впечатление было обманчивое: вполне неглупый парень, любил пошутить да и рассуждал здраво. В бассейне он часто занимался с детьми, с одним или с группой. Дети его слушались.
В метре от бассейна вдоль бортика располагались большие горшки с растениями – карликовые пальмы, розы, еще какие-то декоративные деревья с цветами. Юра ухаживал за ними, хотя это и не входило в его обязанности. Не раз Вадим замечал, что он даже стирает с листьев пыль. Подойдет к растению и губкой, смоченной в стоящем рядом пластмассовом ведерке, нежно водит по листьям, поддерживая другой рукой, чтобы ненароком не повредить хрупкий черенок.
«Люблю, – говорил он. – У меня и дома много, не могу без них. У каждого свое лицо, свой нрав, но все хорошие. Или почти все, даже ядовитые. Ядовитые они для человека или для животного, а так ведь это просто для выживания, чтобы какой-нибудь зверь не обглодал. Колючки у кактуса для чего? Ага, для защиты. Зато какие красивые у некоторых цветы, просто супер. Если бы человек умел впитывать всю информацию, которая исходит от них, он бы и жил иначе, и болел меньше».
Оксана тоже была неравнодушна к растениям, но и в этом меры не знала. У нее цветы в горшках и банках на подоконниках превращались в дикие джунгли, все сплеталось со всем, без меры и эстетики, что-то желтело и опадало, что-то подсыхало и загибалось. И хотя она старательно поливала их и каждую весну меняла старую землю на свежую, за которой охотилась в ближайшем парке, куда привозили торф или чернозем для кустов, это не помогало. Смотрелось все это разнотравье довольно-таки чахло. Лучше меньше, да лучше – этот принцип был не для нее. Она приращивала черенки, покупала новые горшки, хозяйство разрасталось, покрывалось пылью.
В клубе же, под приглядом Юры, растениям явно нравилось – листья сочные, ярко-зеленые, мясистые. Когда у него было свободное время, он садился на стул в углу и застывал, вперившись в какое-нибудь растение. Медитировал. В эти минуты на его лице появлялось благостно-просветленное, немного глуповатое, но очень трогательное, почти детское выражение, как будто он спал и ему снилось что-то очень приятное. Иногда он советовал Вадиму: «Отпустите лицо, расслабьте… Оно у вас слишком напряженное».
А ведь и вправду: скулы сведены, зубы сжаты, словно Вадим что-то в себе преодолевал.