Танец с драконами
Шрифт:
Бран вспомнил, что Старая Нэн как-то рассказала ему такую же историю. Но когда он спросил Робба, правда ли это, его брат рассмеялся и спросил в ответ, верит ли он также и в грамкинов. Жаль, что Робба нет сейчас здесь, с ними. Я рассказал бы ему, что могу летать, но он бы не поверил, и мне пришлось бы ему показать. Могу поспорить, он тоже мог бы научиться летать. Он, и Арья, и Санса, даже маленький Рикон и Джон Сноу. Мы все могли бы стать воронами и жить в воронятнике у мейстера Лювина.
Хотя это просто еще одна глупая мечта. Иногда Бран сомневался, а не сон ли всё это. Может, он заснул в снегах и снится себе в безопасном, теплом месте. Проснись, говорил
— Только один из тысячи рождается оборотнем, — поведал однажды лорд Бринден, когда Бран научился летать, — и лишь один оборотень из тысячи может быть зеленым провидцем.
— Я думал, зеленые провидцы — это колдуны из Детей, — сказал Бран. — То есть, из певцов.
— В каком-то смысле. У тех, кого ты зовешь Детьми Леса, золотые как солнце глаза, но изредка среди них рождается один с глазами красными как кровь, или зелеными как мох на дереве в сердце леса. Этими знаками боги отмечают тех, кто избран, чтобы получить дар. Избранные слабы, их годы на земле недолги, потому что у каждого дара должна быть обратная сторона. Но внутри леса они, конечно, остаются надолго. Тысяча глаз, сотня шкур, мудрость, глубокая, как корни древних деревьев. Зеленые провидцы.
Бран не понял, поэтому обратился к Ридам.
— Ты любишь читать книги, Бран? — спросил его Жойен.
— Некоторые. Мне нравятся истории о сражениях. Моя сестра Санса любила книги о поцелуях, но они глупые.
— Читатель проживает тысячу жизней, прежде чем умрет, — сказал Жойен. — А кто никогда не читает, проживает только одну. У певцов леса не было книг. Ни чернил, ни пергамента, ни письменного языка. Вместо этого у них были деревья, и прежде всего чардрева. Когда они умирали, они переходили в лес, в листья, ветви и корни, и деревья запоминали. Все их песни и заклинания, их истории и молитвы — все, что они знали об этом мире. Мейстеры скажут тебе, что чардрева посвящены старым богам. Певцы верят, что это и есть старые боги. Когда певцы умирают, то становятся частью этих богов.
Глаза Брана расширились:
— Они собираются убить меня?
— Нет, — сказала Мира. — Жойен, ты его пугаешь.
— Это не ему надо бояться.
Луна была большой и полной. Лето крался сквозь молчаливый лес — длинная серая тень, худевшая с каждой охотой, потому что живую добычу невозможно было найти. Защита у входа в пещеру все еще оставалась; мертвые не могли войти. Снег снова похоронил большинство из них, но они все еще были там — скрытые, замерзшие и ждущие. К ним присоединились другие мертвые существа — те, что когда-то были мужчинами и женщинами, даже детьми. Мертвые вороны с покрытыми льдом крыльями сидели на голых бурых ветвях. Белая медведица продралась через кусты — огромная и скелетоподобная, половина её головы прогнила и открыла череп под плотью. Лето и его стая напали на нее и разорвали на куски. Потом они жадно глотали плоть, хотя она была разложившейся и полузамороженной и шевелилась, даже когда ее поедали.
Под холмом у них по-прежнему была пища. Здесь росли сотни видов грибов. В черной реке водилась слепая белая рыба, которая, будучи приготовленной, на вкус была так же хороша, как и рыба с глазами. Благодаря козам, жившим в пещерах с певцами, у них имелись молоко и сыр; еще было немного овса, ячменя и сушеных фруктов, заготовленных долгим летом. И почти каждый день они ели сочное рагу из ячменя, лука и кусочков мяса. Жойен думал, что это могло
быть мясом белки, а Мира говорила — крысы. Для Брана это не имело значения. Это было мясо, что само по себе прекрасно, тушение же и вовсе превращало его в деликатес.Пещеры казались вечными, огромными и безмолвными. Они были домом для более чем трех десятков живых певцов и для костей тысяч умерших и простирались далеко вглубь полого холма.
— Люди не должны блуждать в этом месте, — предупредила их Листва. — Река, которую вы слышите, стремительна и черна, и течет все ниже и ниже к темному морю. Есть проходы, которые идут еще глубже, бездонные колодцы и неожиданные провалы, забытые пути, которые ведут к самому центру земли. Даже мой народ не исследовал их все, а мы жили здесь тысячи тысяч ваших человеческих лет.
Хотя люди Семи Королевств и назвали бы их "Детьми Леса", Листва и её народ не слишком походили на детей. Скорее, маленькие мудрецы леса. Они были меньше людей, но ведь и волки тоже меньше лютоволков, что не делает их щенками. У них была смуглая кожа, пестревшая бледными пятнами, как у оленя; и большие уши, которые могли слышать то, что не услышал бы никто из людей. Их глаза тоже были большими — огромные золотистые кошачьи глаза, которые могли рассмотреть проходы там, где глаза мальчика видели только черноту. На их руках было только по четыре пальца с острыми черными когтями вместо ногтей.
И они действительно пели. Пели на Истинном Языке, так что Бран не мог понять слов, но их голоса были чисты, как зимний воздух.
— А где остальные певцы? — как-то спросил Бран у Листвы.
— Ушли вниз, в землю, — ответила она. — В камни, в деревья. До прихода Первых Людей все эти земли, которые вы называете Вестерос, были для нас домом, хотя даже в те дни нас было мало. Боги дали нашему роду долгую жизнь, но малую численность, чтобы мы не переполнили мир, как олени переполняют лес, где нет волков, которые бы охотились на них. То было на заре дней, когда восходило наше солнце. Теперь оно заходит, а наше число давно сокращается. Великаны тоже почти исчезли, те, что были нашей погибелью и нашими братьями. Больших львов на западных холмах перебили, все единороги исчезли, мамонтов осталось несколько сотен. Лютоволки пережили нас всех, но и их время придет. Ни для них, ни для нас нет места в мире, который построили люди.
Говоря это, она казалась печальной, поэтому Бран тоже расстроился. Только позднее он подумал: Люди бы не опечалились. Они бы рассердились. Люди ненавидели бы и клялись кроваво отомстить. Певцы поют грустные песни, а люди бы сражались и убивали.
Однажды, вопреки предостережениям Листвы, Мира и Жойен решили посмотреть на реку.
— Я тоже хочу пойти, — сказал Бран.
Мира с грустью посмотрела на него. Река была шестьюстами футами ниже, вниз по крутым склонам и извилистым проходам, объяснила она, и в конце еще необходимо спуститься вниз по канату.
— Ходор никогда не выкарабкается с тобой на спине. Мне очень жаль, Бран.
Бран помнил время, когда никто не мог лазать так же хорошо, как и он, даже Робб или Джон. Часть его хотела кричать на них за то, что оставляли его, а другая часть хотела плакать. Он ведь был почти взрослым мужчиной, поэтому ничего не сказал. Но после того, как они ушли, он скользнул внутрь Ходора и последовал за ними.
Огромный конюх больше не бился с ним как в первый раз — в башне у озера во время грозы. Как собака, из которой выбили весь задор, Ходор сворачивался клубком и прятался всякий раз, когда Бран за него брался. Его тайное убежище было где-то глубоко внутри него — яма, где даже Бран не мог его достать."Никто не хочет тебе навредить, Ходор, — обращался он к большому ребенку, у которого забрал плоть. — Я только хочу снова ненадолго стать сильным. Я верну твое тело, как всегда возвращаю".