Чтение онлайн

Дверь камеры отворилась, и караульный казак сказал лениво, будто опротивела ему служба подневольная:

— Костин Сергей, собирайся… — А потом с усмешкой: — Честь тебе большая, сам киязь Щербатов хочет с тобой беседу вести.

Сергунька вздрогнул: «По имени назвал! Значит, уже проведали, кто я… Дела плохи».

Он быстро поднялся, обнял и поцеловал Водопьянова, крикнув охрипшим голосом:

— Прощевайте, други, будьте все здравы!

На него надели ручные кандалы и в сопровождении сильного наряда повели к атаманскому дому, где остановился князь Щербатов.

По дороге Сергунька решил: «Попытаюсь дурачком прикинуться, авось поможет; буду стараться спасти Павлика и Федю».

Когда вводили Сергуньку в атаманский дом, увидел он среди дворовых заплаканное лицо

Настеньки. Сергунька крепко стиснул зубы и опустил глаза, чтобы не выдать ее взглядом.

Этим же утром князь Щербатов говорил холодно, как бы равнодушно, сидя в кабинете Иловайского:

— На днях получил я от президента Военной коллегии графа Салтыкова эстафету, в коей он пишет, — Щербатов достал из кармана темно-синего, с красным отложным воротом кафтана письмо, развернул его и прочитал: — «Согласно полученным с Дона известиям, в числе оных — и отпискам вашего превосходительства, с непреложностью явствует, что свирепство на Дону не только не прекращается, но час от часу стало жесточе и наводит сомнения в том, что вряд ли и подавшие согласие к переселению на Кубань станицы Войска Донского надежны. А посему, ежели над зачинщиками бегства с Кубанской линии суд еще не окончен, прикажите скорее окончить, и конфирмировать извольте сами, дабы тем ощутительнее каждый удостоверился, что злодеяния и бесчинства далее терпимы быть не могут. Что же касательно казаков, виновных в учинении беспорядков, но находящихся на линии, Военной коллегией такие же указания даны генерал-аншефу графу Гудовнчу».

Щербатов сложил письмо и добавил небрежно:

— Понятно, сего приказа пока выполнять не буду. Не до этого ныне: двинемся на днях на Есауловскую. Хоть и просил я графа Гудовича о дополнительном подкреплении, но войск у меня ныне предостаточно. Надобно учесть к тому же сообщение полковника Сербинова о больших раздорах среди бунтующих, наличии всюду добрых, достаток имеющих и на нашей стороне находящихся станичников, и, наконец, — улыбнулся князь краем губ, — достойны похвалы старания полковника к тому, чтобы масленичную гульбу восставшие праздновали весело.

— Много ль войск участие в выступлении примут? — спросил Иловайский почтительно: знал он, что очень сильны у Щербатова придворные связи и что известен он самой Екатерине как служака смельш и отменно жестокий — потому и направили его на Дон с немалыми полномочиями.

Щербатов ответил:

— Решительные действия начнем пятнадцатого февраля. К семнадцатому будем уже недалеко от Есауловской, двадцатого захватим ее. Наступление будет развернуто единовременно с севера и с юга. На мятежников двинутся три гренадерских полка в полном составе: Шлиссельбургский, Ростовский, Каргоцольский, два батальона егерского полка, батальон Воронежского, четыре полевые батареи, эскадрон гусар и под командой генерал-майора Мартынова тысяча «дюжих» казаков, бежавших или изгнанных мятежниками из своих станиц. По сведениям полковника Сербинова, в Есауловской находятся ныне лишь шесть сотен бунтовщических с шестью орудиями. Следственно, превосходство в силах будет у нас по крайней мере десятикратное.

Щербатов взял щепотку табаку из золотой табакерки, понюхал и самоуверенно продолжал:

— Из полученного мной письма от графа Салтыкова ведомо мне, что государыня-императрица придает сему делу весьма большую важность и надеется на то, что приму я все меры к скорейшему своевольных укрощению, дам строжайший отпор злодеяниям и буянству, прекращу брожение умов и вольных мыслей на Дону. Буду опираться на «дюжих» казаков… и на помощь вашего превосходительства, — любезно добавил он. — Вместе с сим государыне благоугодно, чтобы представил я обстоятельное донесение о настроениях казачества, как благонадежного, так и мятежного, с указанием точных причин беспорядков, принявших столь широкое распространение. Ведь, ясное дело, бунт трех полков явился лишь поводом, а не причиной сильных волнений, почти весь Дон охвативших. Вот почему я и попросил вас, ваше превосходительство, назначить на сегодня допрос вожаков восстания.

— Правильно изволили рассудить, ваша светлость, — угодливо согласился Иловайский. — Даже и я в догадках теряюсь. Поэтому и приказал содержать

в караульном помещении урядника Дерябина и захваченных в его хате хорунжего Денисова и казака Карпова. Собирался сам допрос им чинить, а тут вы изволили прибыть.

Щербатов проницательно взглянул на Иловайского: понял он, что какая-то другая цель имелась у хитроумного атамана.

Несколько дней назад Алексей Иванович узнал о желании князя, чтобы он, атаман, не принимал участия в походе на Есауловскую и остался в Черкасске якобы для предупреждения могущих возникнуть в городе беспорядков, а на самом деле потому, что не хотел Щербатов ни с кем делить лавры победы, в которой он не сомневался. И вот вчера Иловайский, еще не зная, что наступление на восставших будет осуществляться столь большими силами, приказал доставить к себе Дерябина, Денисова и Карпова: полагал он, что вожаков следует держать заложниками на случай, если счастье повернется в сторону восставших и они начнут успешно продвигаться к Черкасску. Даже сейчас Иловайский считал, что положение может измениться в невыгодную сторону, если к есауловцам подоспеют большие подкрепления из других станиц.

Вошел ординарец и доложил, что следственная комиссия собралась и арестованные уже приведены.

Двойственный, противоречивый был характер у Щербатова. Любил он посмеяться, пошутить, увлекался женщинами, мог показать себя, если был расчет, добрым и даже отменно великодушным, но всегда — объяснялся ли он в любви, пылал ли к кому-нибудь ненавистью — жестковатый, холодный взгляд его темно-голубых глаз не изменялся, а удлиненное, с правильными чертами лицо выражало равнодушие. И лишь тогда, когда беседовал он с высшими по чину, лицо его принимало приветливое выражение.

Щербатов небрежно поздоровался с сидевшими в зале заседаний за длинным столом полковником Сербиновым, двумя офицерами Каргопольского гренадерского полка — членами военного суда — и свысока кивнул согнувшемуся почтительно секретарю, военному аудитору. Слева от князя Щербатова, но немного сзади уселся Иловайский, а справа — Сербинов.

— Ввести арестованного Костина, — скучающе приказал Щербатов.

Ординарец щелкнул каблуками и исчез за дверью.

Конвойные с саблями наголо ввели Сергуньку. Круглое лицо его казалось простодушным, на губах застыла глуповатая улыбка.

— Подойди к столу, — приказал Щербатов.

Сергунька, сделал несколько шагов вперед, неуклюже, почему-то на цыпочках, и отвесил низкий, в пояс, поклон, нелепо прижав к груди растопыренные пальцы закованных в кандалы рук.

— Здравия желаю, ваша светлость… и ваше превосходительство господин войсковой атаман, — поклонился он в сторону Иловайскогв.

«Что за шут гороховый? — мелькнула мысль у Щербатова. — А может, помешался с перепугу?»

— Откуда я ведом тебе? — спросил он.

— Помилуйте, ваша светлость, — льстиво ответил Сергунька, — вид у вас важный, начальственный… звезда на груди… сели в главное кресло с высокой спинкой… да и мы о вас наслышаны.

Пэдумал Щербатов: «Да нет, этот парень не глуп».

— Так, стало быть, обо мне и в мятежном гнезде знают, в станице Есауловской, откуда ты в Черкасск прибыл?

— От вас, ваша светлость, видно, ничто не скроется.

— А с какою целью ты приехал сюда?

— Да прям-таки невтерпеж, до дурноты было видеть мне шатанья, своевольства, бесчинства мятежные. Еще и меня замешают в свои дела негодные, подумал, а ведь я, как ни на есть, подхорунжий, а это прапорщику в российской армии соответствует.

— Значит, лишь поэтому ты в Черкасск подался? А где остановился здесь?

— Только что приехал тогда, ваша светлость, нигде не успел остановиться; не слезая с коня, направился в постоялый двор, что в конце Криничной улицы, а там меня невесть почему обезоружили, в полон взяли, — обиженно пожаловался Сергунька.

— А ты с урядником Дерябиным знакомства не вел?

— Дерябин? Николи не слыхивал!

— А с хорунжим Денисовым и казаком Федором Карповым?

— Ну, их-то знаю — одностаничники, в одном полку служили… А только как возвратился я на Дон, подальше от них держался.